Нас пишут – и мы пишем. Блуждаем в потёмках, ворочаемся беспокойно, словно в утробе матери. Скользко, темно, неясно. Наружу хочется. К свету. А не преждевременно ли мы туда вознамерились? Пиши себе о понятных вещах. Взрослей. Матерей. Может, к концу – забрезжит путь. Встанешь потом на полное своё собрание сочинений, глядишь, и рукой дотянешься пощупать, что там было то, наверху. Что тебе всю жизнь покоя не давало. Что за отголоски ты слышал и записывал как умел. Где там этот чёртов самописец скрывается, что жизнь твою по два целковых за лист строчил и роздыха не знал.
Ты строчил – и о тебе строчили. А ты как думал? Хорошо ли, плохо ли. Графоман над тобой поработал, или гений руку приложил – это и есть судьба. И никуда от неё не деться. За исключением одного особого случая. Взять, и родиться заново.
Уникальная вещь! Страшная. Опасная. Горькая. А может быть наоборот: Прекрасная! Но именно, для одного человека на миллион вещь, абсолютно необходимая и единственно верная.
К чему это я?
Знаю одного такого человека. Мало того – читал дневниковые записи об этом невероятном событии. Всё там, конечно же зашифровано, да ещё и в стихах. Но сути это не меняет.
Вот они – роды преждевременные:
…Для пятинедельных нет могил.
Я б тебя, как сына, полюбил.
Ты канализацией ушел.
Там тебе теперя хорошо…
Хорошо ли тебе девица?
Хорошо ли тебе ясная?.
Процесс запущен и необратим. Канализацией, батенька, канализацией. А ты как хотел? В белом фраке с гвоздичкой на лацкане – за то что смелый такой оказался. А вот этого не хочешь?:
…Кресло. Сталь. Кровянка. Тазик. Обморок.
Встань, иди. Оденься потеплей.
Помолись собаке или облаку
за грядущих Божьих Матерей…
Очнулся? Протёрли тебе глазёнки? Спала кровавая пелена? Назад не хочется? Знаю, что хочется. Не то ты ожидал увидеть в прозрении своём творческом.
Где фанфары, где литавры? Где великие темы раскрытые тебе по пунктам? Где пружинящая сила, толкающая на великие свершения? А пуповина перерезана. Всё что было – в прошлом. Теперь только где ползком, где мелкими корявыми шажочками, но только вперёд:
Я твой сыночек, ты моя третья мама.
"Если нет выхода - иди прямо".
Иду прямо в рай твоего чрева,
в нерожденных небо апостолом по водам...
Видишь, снимает плоть, как платьице на ночь, Ева,
возвращаясь ребром в клетку твою, Адам.
И теперь ты ползёшь, ковыляешь, бежишь – в чрево другое. Чрево познания. Ничего пока не соображаешь. Ни о чём не думаешь. Но уже что-то примечаешь. Лишь бы дойти. Страшно. Одиноко. Жизнь царапает – бока в кровь обдирает. И холодно и голодно, а ты всё наверх поглядываешь:
Свет пень пнем стоит городовым
на пути к садам дородовым.
Слишком стал для входа я огромен,
как верблюд, зазубрен и бездомен.
И вроде казалось дошёл уже. Стоишь в предвкушении великих открытий. А таинство сквозь тебя как нож сквозь масло проходит. Бежал, карабкался, полз – всё зря. На месте ты топтался. Ничего тебе нового не открылось:
Выяснилось: дело не в зарядах,
электроны просто любят ядра.
И не гравитация в объятьях
держит хороводы звезд, планет...
Никакого новенького платья
у познанья - не было и нет.
Ведь всё это было. Знакомо. Незначимо. А незначимое и оказалось самой жизнью. Самой её сутью. Неуловимо трепещущей. Обманчивой – для тех кто так хотел обмануться! Вот же она – жизнь! Лови её – руками, сачком, пером ухватывай. Только это фантом. На кончике пера – ложь изречённая. В голове гудит – бу-бу-бу, размер что ли? Бежать надо. К классике. К столпам. К основам:
…Слуга почтительно-лукавый
пустил вдоль воздуха крыла
назад, чтоб не схватить руками
пунцовый воздух - так лгала,
так пудрила самозабвенно
кругом все рисовой мукой
жизнь-госпожа - но розовела
то нежным ухом, то щекой!
Потому что не было никакого перерождения. И быть не могло. Тебя обманули. Ты сам себя обманул. Ты умер вчера, когда уснул, а утром родился. Твоя мама – день сегодняшний. И несть им числа. И каждая – родная, любимая, добрая, хорошая. И ты прижимаешься к этому дню как в детстве к мамочке. Пытаешься обхватить этот день ручоночками своими неловкими, смотришь доверчиво и ясно – и опять понимаешь – обман!
…Автор погиб с помпой,
пытаясь, в числе других, местный залить вулкан.
Предположительно, изображенье Бога.
Материал: пепел, обсидиан.
Се сукин сын. Больше сказать не в силах,
экскурсовод в спазмах бежит к ведру...
Город заснул, хлопьями слов засыпан,
листья страниц корчатся на ветру.
И тогда ты совершаешь свою первую попытку разоблачения. Прежде всего себя. А вместе с собой и бытия этого ненастоящего. Иллюзорного, непознаваемого себя – можно ощупать, можно даже в этом странном пространстве определить – но нельзя узнать. Вперёд, мой друг. Мы отправляемся обратно:
…Письмецом в почтовый ящик
сыгрануть хотел, как ящер,
но себя назад в конверте
получил нежданно он;
"Изменился адрес смерти", -
поясняет почтальон…
Этого и следовало ожидать. Как же я раньше не догадался. Невозможно уничтожить того – чего нет. Что же делать? Прикинуться китайским болванчиком? Жить как все? Создавать видимость нормальности всего происходящего? Бороться?
…Мужику шарахаться от судьбы зазорно,
улыбнусь навстречу ей, выйду на перрон:
нежная алхимия не свинец, но золото
вплавила в единственный наш с тобой патрон.
Живёшь, якобы. Стараешься, правда, свести своё существование в этом абсурде к минимуму. А вот именно когда совсем не ждёшь – что приходит? Любовь… Такая же иллюзия?
…Люби мене, как я тебе,
до гробовой доски,
до фотокарточки в избе,
до холмика тоски.
Я видел Любящих вчера:
они светились, как
сполохом твоего бедра
пересеченный мрак!...
…Блясьн, синэ яратам, матурам!
Же тэм, Дюймовочка, андэрстэнд?!
Мостик, что жердочка - на смех курам.
Но мы стоим на одной доске…
Если это и иллюзия – то самая великая иллюзия в мире! Чистая – как горный хрусталь. Шаткая и колеблющаяся – как досочка кенара. Невозможно в иллюзорном мире жить без иллюзии любви. Или не так: только иллюзия любви делает этот мир для нас настоящим. Вот то великое открытие и рождение сделанное путником!
…Хоть бы ты мне позвонила,
детка, дурочка, душа -
сердце мира ты разбила
грифелем карандаша.
Целы в гранях древа дверцы,
живы буквы, но внутри,
хрустнув, грифельное сердце
пропадает, посмотри...
И тогда приходят слова. Они рождаются сами по себе. Они сами по себе всё могут. Животворящие строки целительны даже тогда когда мы терзаем себя любовью.
…Полунеструна над вишневым адом
глаз твоих, над раем, где и Адам
не успел взгрешнуть - отравился ядом
от анчаров, мчащихся по садам.
Мчатся по груди янычары текста,
вырывая в ночь на скаку ребром
недоношенных до любви младенцев
нестихов, звенящих под топором.
И так будет всегда, когда звучит Поэзия. Поэзия будущего. В стихах Тимура оно уже наступило.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
