Приветствую тебя, мой каменный соперник!
Я помню: ты ведь издавна любил
эффекты. Помню, дня прожить не мог,
дабы не возгласить, отставив ногу,
очередную сумрачную мысль,
тяжёлую, как этот белый мрамор,
хранящий гордый облик твой посмертно...
Бедняга Лепорелло, мой слуга,
напуган до смерти - мол, ты пошевелился,
природу камня исказив кивком.
Я поздравляю - вопль издал он славный!
Теперь меня попробуй напугать...
подпрыгни, например. Не хочешь? Странно.
Сдаётся мне - мой страх дороже стоит,
ведь я не верю в запредельность мысли,
а верю в то, что сплошность - это смерть;
что гордость и угрюмство, что величье -
всего лишь размещение теней
на прихотливых формах мёртвой маски
от света дня и от ночных огней!
Так убеди в обратном! Крикни грозно,
подпрыгни, наклонись!.. Ну что? Никак?..
Накину плащ... Здесь - сыро... Знаешь что:
забавен был бы всякий лик серьёзный,
когда б ни пустота и постоянство,
что непреодолимо за спиной
любого памятника молча существуют
и пожирают ненавистью мир
вокруг себя. Ведь ненависть - есть форма
для алчущей пространства пустоты.
Кивни, подпрыгни, сделай что-нибудь,
но докажи мне здесь, сейчас, что ты -
не просто беспричинный минерал!
Ты извини - я сяду... я устал...
Я устаю от ненависти больше,
чем в мраморных горах каменотёс
за долгий день трудов и непогоды.
Я должен видеть радость и улыбки,
я так устроен, так живёт мой мозг -
он, только радуясь, умеет быть разумным,
и, что ни день, то новых доказательств
неумиранья требует себе.
Я допускаю: зацепившись камнем
у края жизни, можно пропустить
в распад и пропасть целые миры,
и, оставаясь в камне неизменным,
не умирать... И что?.. Каков итог?
Бессмертье в бесконечности - не смерть ли?
Одно лишь тело, как граница жизни,
одна лишь страсть, как жизни той исход,
дают надежду жизни быть не смертью,
приблизившись, животный, тёплый смысл
зрачка и губ откроют на мгновенье,
пронзят твой мозг печальным узнаваньем
родного существа, что, как дитя,
ждало тебя во тьме того рассудка...
Миг, остриё, несчастная минутка -
а жизнь доказана, и можно потерпеть,
как я терплю могильный этот холод
сейчас, с тобой, воочию на смерть
любуясь у себя под носом...
Зябко!..
Подпрыгни же! Попробуй! Пусть хоть черти
Тебя на йоту приподнимут ввысь!
Тепло и ограниченность - есть жизнь!
Любовь - есть доказательство не смерти!
А как назвать?.. Да пусть хоть - донна Анна!
Ты возмущен? И мне довольно странно
его произносить...
Неважно... Пусть
рассеивает ужас постоянства!
Потом опять - удрать, надуть пространство
и позабыть уснувшее дитя,
как оборвать неискреннее имя
того, кто встретился, того, кто взгляд твой принял
и улыбнулся, мимо проходя.
Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след.
Дуб годится на паркет, — так ведь нет:
Выходили из избы здоровенные жлобы,
Порубили те дубы на гробы.
Распрекрасно жить в домах на куриных на ногах,
Но явился всем на страх вертопрах!
Добрый молодец он был, ратный подвиг совершил —
Бабку-ведьму подпоил, дом спалил!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Здесь и вправду ходит кот, как направо — так поет,
Как налево — так загнет анекдот,
Но ученый сукин сын — цепь златую снес в торгсин,
И на выручку один — в магазин.
Как-то раз за божий дар получил он гонорар:
В Лукоморье перегар — на гектар.
Но хватил его удар. Чтоб избегнуть божьих кар,
Кот диктует про татар мемуар.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Тридцать три богатыря порешили, что зазря
Берегли они царя и моря.
Каждый взял себе надел, кур завел и там сидел
Охраняя свой удел не у дел.
Ободрав зеленый дуб, дядька ихний сделал сруб,
С окружающими туп стал и груб.
И ругался день-деньской бывший дядька их морской,
Хоть имел участок свой под Москвой.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
А русалка — вот дела! — честь недолго берегла
И однажды, как смогла, родила.
Тридцать три же мужика — не желают знать сынка:
Пусть считается пока сын полка.
Как-то раз один колдун - врун, болтун и хохотун, —
Предложил ей, как знаток бабских струн:
Мол, русалка, все пойму и с дитем тебя возьму.
И пошла она к нему, как в тюрьму.
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Бородатый Черномор, лукоморский первый вор —
Он давно Людмилу спер, ох, хитер!
Ловко пользуется, тать тем, что может он летать:
Зазеваешься — он хвать — и тикать!
А коверный самолет сдан в музей в запрошлый год —
Любознательный народ так и прет!
И без опаски старый хрыч баб ворует, хнычь не хнычь.
Ох, скорей ему накличь паралич!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
Нету мочи, нету сил, — Леший как-то недопил,
Лешачиху свою бил и вопил:
– Дай рубля, прибью а то, я добытчик али кто?!
А не дашь — тогда пропью долото!
– Я ли ягод не носил? — снова Леший голосил.
– А коры по сколько кил приносил?
Надрывался издаля, все твоей забавы для,
Ты ж жалеешь мне рубля, ах ты тля!
Ты уймись, уймись, тоска
У меня в груди!
Это только присказка —
Сказка впереди.
И невиданных зверей, дичи всякой — нету ей.
Понаехало за ней егерей.
Так что, значит, не секрет: Лукоморья больше нет.
Все, о чем писал поэт, — это бред.
Ну-ка, расступись, тоска,
Душу мне не рань.
Раз уж это присказка —
Значит, дело дрянь.
1966
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
