Если тебе понадобится рука помощи, знай — она у тебя есть — твоя собственная. Когда ты станешь старше, ты поймешь, что у тебя две руки: одна, чтобы помогать себе, другая, чтобы помогать другим
(Одри Хепбёрн)
Вся лента рецензий
Ответ: Простите, погрызенная Ответ: Браво! Спасибо большое!!! Жизнь надо делать проще, впрочем, как и лицо))). Но остался невыясненным один маааленький вопросик, свербящий сердце- а почему корзинка- погруженная? И главное, кем))))) Ответ: мне кажется, что так лучше, ибо туманнее: не совсем однозначно, в духе всего стиха.) Ответ: Таких фото, к счастью, было несколько, поэтому я их публикую вместе. ТРЕЩИНА В ЗЕРКАЛЕ: СМЕХ НАД ВЫГОНОМ
Мертвый Выгон привык к пафосу. Он веками впитывал стенания героев, проклятия ведьм и тяжелое молчание судьбы. Но утро в Криволучье началось с того, чего местная метафизика не предусматривала в принципе — с бодрого, неприлично громкого насвистывания.
По тропе, ведущей через гнилые топи, шлёпал Фрол. На нём была рваная сермяга, в руках — обгрызенная корзинка, а на лице — выражение такой вопиющей беспечности, что даже избушка на курьих ножках приоткрыла один ставень, чтобы проверить, не сошел ли мир с рельсов окончательно.
В Гнилушках Фрола считали дурачком. А Фрол считал Гнилушки отличным местом для наблюдения за антропологическим цирком.
— Ну, чего замерла, недвижимость? — крикнул Фрол, останавливаясь перед избушкой. — Лапы-то не затекли? Ты бы хоть зарядку делала, а то варикоз замучит, будешь потом по лесу хромать, позорить честное звание хтонического объекта.
Избушка издала звук, похожий на скрежет несмазанных шестеренок. Дверь распахнулась с привычным, гробовым скрипом, и на пороге возникла Яга. Она уже приготовила свою лучшую «уставшую и страшную» мину. Её глаза горели холодным огнем, а костяная нога была выставлена вперед с расчетом на максимальный драматический эффект.
— Зачем пришел, смертный? — проскрипела она, напуская в голос побольше болотного тумана. — Ты пришел за правдой, которая испепелит твою душу? Или за советом, ценой которому — твоя последняя надежда?
Фрол заглянул в корзинку, выудил оттуда сморщенное яблоко и с хрустом вонзил в него зубы.
— Я пришел спросить, почём нынче сушеные ежи, — прочавкал он. — В деревне говорят, у тебя дефицит, а у меня их в подвале — хоть лопатой греби. Бизнес-предложение, Ягишна. Прямые поставки без посредников.
Яга поперхнулась заготовленным монологом о вечности.
— Какие ежи? Какие поставки? — она на мгновение вышла из образа, и её лицо стало просто лицом очень удивленной женщины. — Ты понимаешь, где ты стоишь? Я — Баба Яга! Я — зеркало вашего страха! Я — миф, на котором держится равновесие этого проклятого мира!
— Ой, да брось ты, — Фрол махнул рукой, едва не задев Ягу корзинкой. — Какой миф? У тебя крыша течет с северной стороны, а из трубы дым идет такой, будто ты там старые лапти жжешь, а не человеческие судьбы. Слушай, а правда, что ты нагая по дому ходишь? А то мужики в Гнилушках спорят — кто говорит, что кожа у тебя как пергамент, а кто — что ты просто экономишь на прачечной.
Яга позеленела. Это был не гнев, это было крушение основ.
— Ты... ты должен дрожать! — она схватила его за плечо костлявой рукой. — Ты должен видеть во мне свою смерть! Гляди сюда!
Она рванула его к столу и ткнула пальцем в то самое Зеркало Глубинной Правды, которое недавно довело Ивана-Царевича до морального коллапса.
— Смотри! Смотри, кто ты есть на самом деле! Узри свою ничтожность!
Фрол послушно уставился в мутное стекло. Амальгама привычно задрожала, являя миру Тьму, Пустоту и Проекции Подсознательного. В глубине зеркала заворочались тени, запахло могильной сыростью, и показался сгорбленный силуэт, олицетворяющий конечность бытия.
Фрол присмотрелся. Потер нос. Снова присмотрелся.
И вдруг — расхохотался.
Это был не смех безумца. И не смех идиота. Это был смех человека, который увидел, что король не просто голый, а еще и страдает от легкого метеоризма.
— Ой, не могу! — Фрол согнулся пополам, хлопая себя по коленям. — Ягишна, ну ты даешь! Это ж надо было так стекло закоптить! Что это там за тень такая пафосная? Это я, что ли? Господи, да у меня в зеркале даже прыщ на лбу выглядит внушительнее! Слушай, а если я в это зеркало язык покажу, оно самопроизвольно не детонирует от оскорбления величества?
Он высунул язык и начал строить зеркалу рожи. Зеркало, не привыкшее к такому обращению, пошло рябью. Тени в глубине начали испуганно метаться, не понимая, какую травму им сейчас нужно символизировать.
— Прекрати! — взвизгнула Яга, пытаясь закрыть стекло рушником. — Ты разрушаешь магию! Это зеркало показывает правду! Оно показывает, что ты один во Вселенной, что твоя жизнь — миг, а смерть — вечность!
— Ну миг, и чего? — Фрол выпрямился, вытирая слезы от смеха. — Зато миг-то какой веселый! А ты, бабуль, заигралась. У тебя тут такая плотность философии на квадратный метр, что грибы в углах начинают цитировать Канта. Ты серьезно думаешь, что если ты будешь сидеть здесь с постной миной и пугать залетных принцев, мир станет лучше?
— Он станет понятнее! — Яга тяжело опустилась на лавку. Впервые за века ей захотелось не есть гостя, а выпить с ним валерьянки. — Им нужно бояться. Без страха они — просто скот. А со страхом они — народ.
— Без страха они просто люди, Ягишна, — Фрол присел рядом и бесцеремонно закинул ногу на ногу. — А народ — это когда вместе веселее, а не когда вместе страшно под одеялом пердеть. Ты посмотри на Ивана. Ускакал вчера весь такой трагический, мокрый, с лицом как у побитой собаки. Кому от этого польза? Конь его только перепугался, да Гнилушки теперь лишнюю неделю будут про упырей орать вместо того, чтобы крыши латать.
Яга посмотрела на него. В её взгляде на мгновение промелькнула искра — не ведьминский огонь, а живое, человеческое любопытство.
— И что ты предлагаешь, умник? Стать «доброй старушкой»? Варить варенье?
— Боже упаси! — Фрол перекрестился огрызком яблока. — Твое варенье, небось, разъедает эмаль за три секунды. Ты просто будь... ну, полегче. Сделай зеркало поярче, добавь туда спецэффектов, чтоб люди не в депрессию впадали, а хотя бы удивлялись. И избушке своей купи нормальный дезодорант, а то от куриных лап дух такой, что мухи на лету сознание теряют.
Он встал, подхватил корзинку и направился к выходу.
— Ежей я тебе оставлю у крыльца. За так. Как гуманитарную помощь жертвам экзистенциализма. Будет скучно — заходи в Гнилушки. У нас там завтра свадьба у кузнеца, будет много самогона и мало смысла. Тебе понравится.
— Фрол! — окликнула его Яга, когда он уже стоял на пороге.
— Чего тебе, Ягишна?
— А ты... ты правда не боишься, что я тебя съем?
Фрол обернулся и подмигнул ей:
— Ты меня не съешь, бабуль. Я слишком жилистый для твоего рациона. А главное — во мне слишком много сарказма, у тебя от него будет хроническая изжога. Живи давай. И зеркало протри, а то там уже пауки свои смыслы плетут.
Он вышел, и вскоре его веселое насвистывание растворилось в тумане Мёртвого Выгона.
Яга долго сидела в тишине. Потом она медленно подошла к зеркалу. Сняла с него рушник.
Посмотрела на свое отражение. Гротескная старуха, символ тьмы, зеркало страха...
Она высунула язык.
Зеркало ответило ей тем же — но с какой-то новой, почти игривой заминкой.
— Ишь ты, — пробормотала Яга. — «Прыщ на лбу внушительнее»...
Она подошла к окну. Вдалеке Гнилушки продолжали коптить небо, сочиняя новые легенды. Но теперь Яге казалось, что эти легенды — просто плохо написанный сценарий для провинциального театра.
— Изба! — гаркнула она.
Избушка встрепенулась.
— Чего тебе, хозяйка? К лесу задом? К миру передом?
— Нет, — Яга усмехнулась, и в этой усмешке впервые за долгое время не было горечи. — Повернись-ка ты боком. Будем делать перепланировку. И лапу левую почеши, а то Фрол прав — вид у тебя такой, будто ты не мифический объект, а жертва дефицита кальция.
Она взяла веник и начала методично выметать из углов не только пыль, но и скопившийся там пафос веков. Где-то под лавкой нашелся сушеный еж. Яга посмотрела на него, вспомнила Фрола и вдруг хихикнула — коротко, сухо, по-старушечьи.
— «Бизнес-предложение»... — проворчала она. — Ну, дурачок. Ну, ирод.
Ночь накрыла Криволучье, но в этой ночи больше не было той давящей, окончательной тишины. Из трубы избушки шел дым, пахнущий уже не горелой резиной, а вполне приличным чаем с мятой. Лес по-прежнему шумел, но теперь этот шум казался не угрозой, а просто фоновой музыкой к очень странному, но вполне сносному спектаклю под названием «Жизнь».
А в Гнилушках Иван-Царевич сидел в кабаке, рассказывал про ужасы Криволучья и пил горькую. Фрол сидел рядом, подливал ему и подмигивал собутыльникам.
— И тут она как выскочит! — орал Иван. — Как клюкой замахнется! А зеркало-то, зеркало... там бездна!
— Ага, — кивал Фрол, — бездна. И в этой бездне, Ваня, плавает твое вчерашнее похмелье. Пей давай, герой. Завтра новую бездну сочиним, поинтереснее.
Яга в это время спала. И ей снова снилось, что она — просто старушка. Но теперь это был не кошмар. Это был просто сон. Один из многих. Потому что когда ты осознаешь абсурд своей роли, ты перестаешь быть её рабом. Ты становишься автором.
И в этом сне она действительно варила варенье. Из мухоморов, конечно — традиции надо соблюдать. Но добавляла туда побольше сахара. Для вкуса. И для того, чтобы Гнилушкам было о чем поспорить на следующей неделе.
Лес больше не ел правду. Лес просто стоял вокруг, наблюдая, как избушка на курьих ножках учится танцевать кадриль — неуклюже, со скрипом, но с явным удовольствием. И в этом была высшая справедливость, которую не смогло бы показать ни одно Зеркало Глубинной Правды.
Миф треснул. И сквозь эту трещину наконец-то начал пробиваться настоящий, живой, совершенно несносный и очень смешной свет. Ответ: Дешевый оптимизм! Хоть что-то в нашем мире дешево обходится!!! Ответ: Жан-Мишель оказался не миражом, а племянником местной фермерши, укатившим в Марсель на заработки и вернувшимся в Зареченск из-за любви к чернозёму и логистике. Корзина ежевики стремительно пустела, окрашивая губы пациентов в цвет готического романа.
— Пётр Николаевич, — Иван Андреевич возник из-за угла, жуя ягоду, — Сидорчук требует, чтобы Жан-Мишель стал судьей в их споре с Анной Сергеевной. Они решают, какой кефир лучше подходит к экзистенциальному кризису — термостатный или обычный.
— Скажи им, что лучший кефир — тот, который выдают бесплатно перед выпиской, — бросил доктор, не отрываясь от заполнения отчёта.
Внезапно в коридоре грохнуло. Пётр Николаевич выскочил из кабинета и увидел картину, достойную кисти Дали: Сидорчук пытался обучить Жана-Мишеля игре в шахматы «по-зареченски», используя вместо фигур флаконы с йодом и таблетницы.
— Мсье, это не шахматы, это биохимия! — в восторге кричал француз, двигая «пешку» из активированного угля.
— Это жизнь, сынок! — гремел Сидорчук. — Твой конь только что схватил диарею, потому что наступил на поле с пургеном! Мат в три приёма!
Анна Сергеевна стояла рядом, дегустируя ежевику и диктуя Людочке текст новой депеши: «Мой Орфей сменил лиру на стетоскоп, а боги спустились в столовую в бежевых пальто...».
— Так, шапито! — Пётр Николаевич хлопнул ладонью по столу. — Жан-Мишель, разгружайте ящики и на выход. Ваня, Людочка — пациентов в палаты! У нас через пять минут проверка из облздрава, а в коридоре — смесь французского с нижегородским и йодные пятна на линолеуме!
Он схватил швабру и лично загнал Сидорчука в пятую палату. Жан-Мишель, сияя белозубой улыбкой, откланялся, оставив в воздухе шлейф дорогого парфюма и дешёвого оптимизма.
Когда комиссия ввалилась в отделение, они застали идеальный порядок. Пациенты лежали смирно, глядя в потолок с выражением глубокого смирения. Только губы у всех были подозрительно фиолетовыми.
— У вас что, вспышка цианоза? — строго спросил проверяющий, глядя на Анну Сергеевну.
— Это следы поцелуя вечности, — кротко ответила она, прижимая к груди пустой пакет из-под кефира.
Пётр Николаевич за спиной комиссии молча показал ей кулак. Проверяющий хмыкнул, записал что-то в папку и вышел.
— Доктор, вы — гений маскировки, — прошептал Иван, когда чиновники скрылись в лифте.
— Я просто опытный волкодав, Ваня, — вздохнул Пётр Николаевич. — А теперь неси тряпку. Будем отмывать Элизиум от ежевики. Завтра — новый день, и я очень надеюсь, что к нам не приедет Бельмондо с ящиком круассанов. Моё сердце этого не выдержит. Трогательно. Рассказ простой, но стихи об этом надо было написать. Если разрезанное фото осталось, сейчас его можно восстановить. И даже увеличить, сделать цветным и т.п. Ответ: Последнее слово намеренно революционно-матросное. Как там у классика: революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг) А отвечать на последнее слово в стишке некому - там апокалипсис и даже времени нет. На ответ.
Спасибо, Наташа. Всё же переделал немного - сделав как в первоначальном варианте. Ответ: Последнее слово намеренно революционно-матросное. Как там у классика: революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг) А отвечать на последнее слово в стишке некому - там апокалипсис и даже времени нет. На ответ.
Спасибо, Наташа. Интересно читать. Хорошо написан монолог. О.. извините, выше это не вам коммент, это к оригиналу. Ой, блокулицы, блокулицы мои..)) Правда, можно слитно написать, сразу будет понятно, где дело происходит)) Последняя строчка какая-то детская, будто бы уж совсем юный задира её выдал. Потому что, как говорится, ты-слово, а тебе - десять.)) Последняя строчка какая-то детская, будто бы уж совсем юный задира её выдал. Потому что, как говорится, ты-слово, а тебе - десять.)) Ответ: Ты неиссякаем!) Публикуй отдельным рассказом! Ответ: Напиши это и у меня) Ответ: Спасибо за отзыв, Лимерика!
Рада тебя видеть! Ответ: Завтрак начался с того, что овсянка в тарелках отказалась подчиняться законам гравитации. Сидорчук тыкал в кашу ложкой, утверждая, что она пульсирует в ритме «Болеро» Равеля. Пётр Николаевич, ввалившийся в столовую с мешками под глазами размером с чемоданы Кокто, молча отобрал у него ложку.
— Сидорчук, если каша танцует — значит, у вас поднялось давление. Людочка, измерить этому дирижёру пульс! — рявкнул он.
— Пётр Николаевич, там… на входе… — Людочка влетела в зал, размахивая тонометром как пращой. — Там Жан! С фамилией на «М»!
Заведующий застыл. В дверях столовой стоял высокий, худощавый тип в безупречном бежевом пальто, которое в интерьерах Зареченской больницы смотрелось как визит инопланетянина в хрущёвку. В руках он держал огромную корзину сочной, иссиня-чёрной ежевики.
— Жан? Маре? — Пётр Николаевич схватился за сердце, проверяя, не начались ли у него галлюцинации от недосыпа.
— Жан-Мишель, — уточнил пришелец с лёгким французским прононсом. — Поставщик деликатесов. Мне сказали, здесь находится мадам Анна, которая заказывала «ягоды забвения» для финала своего романа.
Эвридика-Анна медленно поднялась из-за стола. Её больничная сорочка в лучах утреннего солнца внезапно стала похожа на платье от Диор. Она подошла к корзине, взяла одну ягоду и величественно посмотрела на доктора.
— Видите, Пётр Николаевич? — прошептала она. — Кино не заканчивается. Оно просто меняет прокатчика.
Доктор посмотрел на Жана-Мишеля, на ежевику, на обалдевшего Сидорчука и вдруг рассмеялся. Громко, до икоты, пугая санитарок.
— Ваня! — крикнул он ординатору. — Пиши в журнале: «В Аптечном районе зафиксировано падение метеорита с ежевичным вкусом». Анна Сергеевна, ешьте свои ягоды, но помните — витамин С не отменяет внутримышечных!
Он подошёл к корзине, беспардонно выхватил горсть ежевики и отправил её в рот. Вкус был терпкий, сладкий и совершенно не больничный.
— Жан, — Пётр Николаевич похлопал поставщика по плечу, — кефир завезли?
— Десять ящиков, мсье доктор. Свежий, как утренний Париж.
— Вот и отлично. Людочка, раздайте всем по ежевике. Сегодня у нас день открытых дверей в Элизиум. Но только до обеда! В два часа — клизмы по расписанию. Никакой Жан-Мишель вас от них не спасёт.
Он вышел на крыльцо, жуя ягоду. Синица на подоконнике возмущённо чирикнула. Пётр Николаевич подмигнул ей и поправил халат. Жизнь в Зареченске продолжалась: странная, местами абсурдная, но чертовски вкусная, если правильно подобрать реквизит. |
| Страницы: << 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 >> |
