Если б я не был полководцем, то был бы писателем
(Александр Суворов)
Вся лента рецензий
Ответ: Сандро, мне кажется, если писать продолжение, то хочется каких-либо отношений пациентки и психиатра. А так, как-то нет смысла в продолжении. В первом варианте отличная жирная точка с кефиром.) А потом уже разъяснения что и почему. Хочется чего-нибудь нестандартного. Может, чтобы он написал стихи, например: "Орфей полюбил Эвридику. Какая старая история." Это из рок-оперы "Орфей и Эвридика". А может, и запел )
А продолжение Зачем переводить бумагу,
Терзая рифм и нервов гладь ?
Гораздо проще бедолагу
Разгладить, сдать в утиль ,
(На благо)
И просто на стене писать!
Бумага терпит, а стена...
Икнет, шатнется, встанет ровно,
(Да и писать на ней удобно!)
Все стерпит(не впервой подобно),
Не покраснеет и она)))) Ответ: Пётр Николаевич сидел в своём кабинете, где пахло старой бумагой, дешёвым табаком и безнадёгой. На столе, придавленная тяжёлым мраморным пресс-папье, лежала та самая салфетка из четвёртой палаты. «Я вас люблю. Всё равно... P.S. Купите кефир». Он смотрел на неровный почерк и думал о том, что кефир — это, пожалуй, самое честное признание в любви, которое он получал за последние десять лет. Это была не лирика, не французский нуар и даже не Блок. Это был инстинкт самосохранения, робко пробивающийся сквозь нагромождение метафор.
— Кефир ей, значит, — проворчал он, потирая переносицу. — И обязательно 2,5%, иначе эстетика рассыплется.
В дверь коротко, по-военному, стукнули. Вошёл Иван Андреевич — ординатор, чьё лицо ещё не успело превратиться в подошву, но уже активно двигалось в этом направлении. В руках он держал стопку историй болезни, похожую на надгробную плиту.
— Пётр Николаевич, в четвёртой, той, что с «кефиром», динамика странная, — Иван положил бумаги на стол. — Она перестала цитировать Кокто. Теперь она цитирует этикетки от лекарств. Говорит, что в «составе вспомогательных веществ» скрыт тайный код её судьбы.
— Прогресс, — буркнул заведующий. — От высокого искусства переходим к химии. Это шаг в сторону материализма. Что там Людочка? Птиц разогнала?
— Синиц нет, — Иван замялся. — Но теперь под окнами сидит кот. Чёрный, огромный. Пациентка утверждает, что это воплощение самого Жана Кокто, и он пришёл забрать её рукопись.
Пётр Николаевич тяжело поднялся. Спина отозвалась сухим хрустом.
— Кокто, значит. Если этот кот начнёт читать ей сценарий «Красавицы и чудовища», я уволюсь и уйду в ветеринары. Пойдёмте, Иван Андреевич. Будем проводить сеанс экзорцизма посредством здравого смысла.
В коридоре отделения горел тусклый свет. Больница жила своей ночной жизнью: где-то надсадно кашляли, где-то звякало судно, а из палаты номер шесть доносился тихий, почти призрачный шёпот. Они вошли без стука.
Пациентка, которую по документам звали Анна Сергеевна, но которая упорно отзывалась только на «Эвридику», стояла у окна. Она была обмотана простынёй, как тогой, а в руках сжимала пластиковый стаканчик с водой, словно это был кубок с цикутой.
— Доктор, вы принесли? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос вибрировал от драматического напряжения.
— Кефир в холодильнике на посту, Анна Сергеевна, — отрезал Пётр Николаевич. — И прекратите строить из себя тень отца Гамлета. У вас завтра обход главврача, а вы в простыне.
— Вы грубы, — она медленно повернулась, и её лицо в лунном свете казалось гипсовой маской. — Вы разбиваете кристалл моей души своим тяжёлым сапогом реальности. А кот… Кот сказал, что время истекает. В полночь река за окном станет чёрной, как чернила, которыми я не написала своё главное письмо.
— Река, как я уже говорил, это прорыв канализации в Зареченске, — напомнил доктор, подходя ближе и бесцеремонно заглядывая ей в зрачки. — А кот — это обычный Васька из пищеблока, он просто ждёт, когда вы вынесете ему котлету. Иван Андреевич, зафиксируйте в журнале: бред тематически стабилен, склонность к театральным эффектам сохраняется.
— Но я написала! — она вдруг выхватила из-под подушки смятый лист бумаги. — Это финал! Больше никаких точек! Только воля!
Пётр Николаевич взял лист. Он ожидал увидеть очередную порцию «уходящих теней», но текст был другим. Короткие, рубленые фразы, лишенные привычной патоки.
«Смерти нет. Есть только дежурный врач и овсянка. Я выбираю овсянку, потому что она тёплая. Я выбираю жизнь, потому что в ней есть кефир. Прощайте, Жан. Вы были прекрасны в чёрно-белом цвете, но я предпочитаю цветную гальку на берегу вымышленного моря».
Доктор замолчал. Он перечитал текст дважды. В этом не было поэзии, но была какая-то странная, злая сила. Сила человека, который решил не умирать назло всему мировому кинематографу.
— И где же восклицательный знак? — тихо спросил Пётр Николаевич.
— В конце слова «галька», — она слабо улыбнулась. — Я поставила его так твёрдо, что прорвала бумагу.
— Хорошо, — он аккуратно сложил листок. — Иван Андреевич, отмените ей рентген на завтра. Перепишите на послезавтра. Завтра мы пойдём гулять в больничный сад. Там нет синиц-блоковедов, зато есть вполне реальные лопухи и забор, который нужно покрасить. Это очень приземляет.
— А как же кот? — спросила Анна Сергеевна, присаживаясь на кровать. Весь пафос окончательно выветрился из неё, оставив лишь маленькую, усталую женщину.
— Кот получит свою котлету, — пообещал Пётр Николаевич. — А вы — свой кефир. Людочка!
Медсестра появилась в дверях мгновенно, словно всё это время подслушивала.
— Да, Пётр Николаевич?
— Выдай Эвридике... то есть Анне Сергеевне её провизию. И марш спать. Всем спать. В этом отделении завтра никто не умирает. У нас по плану покраска забора и возвращение в реальность.
Он вышел в коридор, чувствуя, как тяжесть в груди немного отпускает. Он знал, что через неделю она выпишется, вернётся в свою квартиру, будет смотреть современные сериалы и, возможно, никогда больше не вспомнит про Жана Маре. А он останется здесь, в Аптечном районе Зареченска, ловить очередных «зимородков».
В кабинете он снова сел за стол. Достал салфетку. Рядом положил её новое «письмо».
— Ну что, Пётр Николаевич, — прошептал он сам себе. — Опять спас человека от красоты. Циник ты, старая ты подошва.
Он открыл ящик стола, где лежали тридцать предыдущих писем. Сверху он положил салфетку про кефир. Это был единственный документ в этой коллекции, который не пах духами и увяданием. Он пах надеждой.
За окном чёрный кот Васька, не дождавшись котлеты, разочарованно мяукнул и спрыгнул с подоконника. Луна скрылась за тучей, и мир на мгновение стал обычным, скучным и невероятно ценным в своей простоте.
Пётр Николаевич достал из шкафа заначенную банку растворимого кофе.
— Иван Андреевич! — крикнул он в коридор. — Идите сюда. Будем пить кофе. И не дай бог вы начнёте цитировать мне Ахматову. Уволю.
— Я вообще-то больше по Маяковскому, — отозвался голос ординатора из темноты.
— Ещё хуже, — вздохнул заведующий. — Лесенкой он мне тут будет ходить... Садитесь уже. Рассказывайте, что там в пятой палате.
— В пятой всё спокойно. Пациент требует шахматы и утверждает, что он — гроссмейстер международного класса.
— Слава Богу, — Пётр Николаевич улыбнулся впервые за смену. — Просто шахматы. Никаких лилий. Никаких французских теней. Только кони и пешки. С этим мы справимся.
Ночь над Зареченском была тихой. Канализация в Аптечном районе продолжала парить, создавая иллюзию тумана, в котором при желании можно было увидеть всё, что угодно — от Орфея до светлого будущего. Но в четвёртой палате Анна Сергеевна уже спала, и ей не снилось кино. Ей снился кефир, холодный, густой и совершенно настоящий.
Кино действительно закончилось. Но жизнь, вопреки всем законам жанра, только начиналась. Без точек. С одним, но очень твёрдым восклицательным знаком. Ответ: Да, романтикой и живы. Ответ: Потом, история выдуманная, фантазия... Если бы была конкретная ситуация и герой, юмор был бы неуместен.) Ответ: Ну да, возможно... Я же еще не умирала. Перед смертью не до юмора( Ответ: Я так смеялась!)) Особенно в начале юморески. Я даже предположить не могла, что можно воспринять стих, как обращение сумасшедшей к врачу! ) Хотя, когда писала стихи, сама переживала, вошла в состояние.)
Но я не воспринимаю, как пародию - пародии злые. Это хохма, смешная история, добрая и трогательная) Мне так показалось)
А пародии в искусстве я терпеть не могу. Злую сатиру. Может, только в политических дебатах приемлю. В виде песни лучше воспринимается. Только можно ли ссылки на сторонние сайты давать? Ответ: Вот да. При моём типе этого свистуна на горе, боли появляются только на 4й стадии. Вот и жил-не тужил года с 21го или 20го как сказали врачи, а диагноз поставили в апреле 24го (боли начались в январе 24го... Ответ: Так может и мою пародию убрать? Прощальные стихи. Но непонятно, действительно прощальные перед смертью или все же это стихи для любимого, чтобы он был более внимательным и чаще приходил. Оно с улыбкой и легкой иронией.;) Возможно, ты этого не хотела, но так получилось.;) Ответ: Слушай, а ты эстет! ) И про Орфея Жана Кокто знаешь! ) Финал второй убрала, несмотря на твое произведение. )) Ответ: Оставила первый! Ответ: Сандро! Я ухахатываюсь!)))) Очень смешно!)))
Спасибо, повеселил! Тут один финал должен был быть! Тут их два. Это был пробный вариант, хотела посмотреть, какой лучше. Инет кончился. Ночью деньги положить не получилось. Так, в черновом варианте и пошло. Я думала и не напечатался вовсе) А теперь, какой удалять и не знаю!) После твоего рассказа придется оставить так, как есть)) Что скажешь?) Ответ: Это тебе спасибо!) Вдохновляешь меня по ночам )))
Тут я заморочилась - ноут отключился, инет кончился. Я была уверена, что ничего не напечаталось. Сейчас открываю, а все на месте)) Только с ошибками, с повторами и два финала.) Какой оставить? Ответ: Рад стараться! ))) Ответ: Спасибо за теплый отзыв! ЭФФЕКТ СИНИЦЫ, ИЛИ КИНО И МАRE
— Пётр Николаевич, у нас в шестой палате опять инцидент, — медсестра Людочка поправила колпак и выразительно закатила глаза. — Пациентка изволит прощаться с миром. Причём делает это в рифму и с привлечением французского кинематографа.
Заведующий отделением Пётр Николаевич, человек с лицом старой подошвы и душой усталого волкодава, вздохнул. Он только что собирался выпить кофе, но «прощание с миром» входило в стоимость стационара, поэтому пришлось вставать.
— Опять Эвридика? — угрюмо спросил он, накидывая халат.
— В этот раз ещё и синица, — добавила Людочка. — Утверждает, что птица на подоконнике зачитывает ей неопубликованного Блока. И требует позвать какого-то Жана. Фамилия на «М».
— Маре? — Пётр Николаевич споткнулся о порог. — Господи, ну почему в моё дежурство всегда попадаются любительницы ретро-кино? Почему не Том Харди? Почему не Безруков, в конце концов?
Они вошли в палату. Пациентка, облачённая в больничную сорочку с таким видом, будто это хитон для самосожжения, сидела на кровати и драматически смотрела в окно. На подоконнике действительно сидела синица, которая с выражением глубокого экзистенциального кризиса созерцала кусок несоленого сала.
— С добрым утром, — бодро сказал Пётр Николаевич, заглядывая в карту. — Ну, как наши «заморочки»? Всё ещё планируем таять во тьме походкой вора?
Пациентка медленно, как в замедленной съёмке фильма «Орфей», повернула голову. Глаза её были сухи, но полны такого пафоса, что в палате резко упало атмосферное давление.
— Вы не понимаете, доктор… — прошептала она голосом, в котором слышался шелест увядающих лилий. — Весна. Река течет бурливо. Я ухожу на заре. Синица подтвердит.
— Синица занята салом, — отрезал Пётр Николаевич. — А река у нас под окнами не течёт, там канализацию прорвало в Аптечном районе Зареченска, отсюда и «туман». Кстати, насчёт вашего ухода. Вы пойдёте на цыпочках, как и планировали, но не во тьму, а на рентген. Вторую неделю ловим, Эвридика вы наша недоделанная.
— Я оставлю вам письмо! — воскликнула пациентка, хватаясь за сердце. — Две строчки! Там будут точки! Много точек! Я вас люблю!
— Всю жизнь? — уточнил доктор, проверяя пульс.
— Всю! — подтвердила она и вдруг подозрительно прищурилась. — А откуда вы знаете?
— У меня таких писем в столе уже тридцать штук, — устало признался Пётр Николаевич. — Каждую весну, как только «всё возрождается игриво», у меня половина отделения превращается в зимородков и начинает рассылать банальные депеши. Одна дама даже пыталась уйти «комком снежным» с лестницы второго этажа. Еле гипс потом наложили.
Пациентка сдулась. Драматический нимб над её головой мигнул и погас.
— И что, даже Жан Маре не поможет? — тихо спросила она.
— Маре умер в девяносто восьмом, — жестоко напомнил врач. — А вы живы, и у вас по графику каша. Овсяная. Без слез и точек.
— Но как же кино? — она сделала последнюю попытку спасти эстетику момента. — Ведь всё должно закончиться красиво…
— Красиво — это когда анализы в норме, — Пётр Николаевич развернулся к выходу. — Людочка, проследите, чтобы птицу с подоконника убрали. А то она ей завтра ещё и Есенина нащебечет, а у нас в отделении и так перебор с поэтическими натурами.
Синица, почувствовав неладное, в последний раз клюнула сало и, совершив сложный пируэт в воздухе, улетела в сторону вымышленного горизонта.
— Вот видите! — воскликнула пациентка. — Она слилась с небом! Невесомо!
— Она просто полетела за добавкой, — бросил доктор уже из коридора. — А вы пишите письмо. Только, умоляю, без точек. Поставьте хоть один восклицательный знак, проявите волю к жизни.
Вечер опускался на больничный корпус. В палате номер четыре кто-то тихо вздохнул, вывел на салфетке: «Я вас люблю. Всё равно...» и, подумав, добавил: «P.S. Купите кефир».
Кино закончилось. Начинался ужин. Ответ: Спасибо, маленькая повесть, конкурс на другом сайте Ответ: Предполагается стихотворение в прозе... |
| Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 >> |
