В спорах как на войне, слабая сторона разжигает костры и устраивает сильный шум, чтобы противник решил, будто она сильней, чем есть на самом деле
(Джонатан Свифт)
Вся лента рецензий
Ответ: Даже на "ты" стала обращаться - так проибалдела ))) Ответ: Страшноватый рассказ ты написал. Направил меня в ад.) И капитан у тебя жуткмй. У меня аж мурашки побежали )))
Вы очень талантливы.) Ответ: А может: "К наливным безобидным яблокам"?
То есть, не несущим греха?) Может: "К наливным и желанным яблокам"?
Стих очень хороший! Удачи! Ответ: Спасибо, Сандро! Вы всегда оригинальны и непредсказуемы! Спасибо за сотворчество! Ответ: Наверное, ты прав) Не знаю. Писала, как всегда экспромтом, особо не задумываясь.) Периодическая "чернота" - это не страшно."Не трушу" - вот главное! Ответ: Просто мне поначалу стихотворение показалось интересным, а потом какие-то не грешные яблоки. Это же все равно что сказать: пьяная водка. МАНДАТ
Нефть начиналась там, где кончалась вода — без границы, без пены, просто в какой-то момент весло переставало разрезать волну и начинало вязнуть, будто грести в остывающем гудроне. Она поняла это по звуку. Вода звучит, когда её режешь. Нефть — молчит, только чавкает, нехотя расступаясь и тут же смыкаясь за кормой, будто её и не было.
Лодку она бросила через полмили. Дальше шла по нефти пешком — та держала вес, если не останавливаться, если не давать ступне провалиться глубже щиколотки. Под коркой что-то шевелилось: не рыбы, что-то тяжелее, длиннее, оно поднимало горб на поверхность и снова уходило вниз, оставляя воронку, которая затягивалась медленно, неохотно, как рана без крови.
Аврора появилась не сразу. Сначала — запах металла, ржавчины пополам с гарью, потом звук: скрежет, с которым распахивается дверь, которую не открывали десять лет. И только потом — сам корпус, вставший из чёрного марева криво, на тридцать градусов от вертикали, как утопленник, который не долежал до дна.
Борт был изрешечен — не пулями, чем-то похуже: дыры оплавлены по краям, будто металл кто-то жевал и выплёвывал. Название читалось наполовину: буквы «А» и «в» ещё держались на облупленной краске, дальше — голый ржавый лист, шрам вместо слова.
Трап спустили сами — цепи заскрежетали, поехали вниз без человеческой руки, и она поняла, что её ждали раньше, чем она решила прийти.
Внутри пахло машинным маслом и чем-то сладковатым, тошным, тем, что бывает в мясной лавке в жару. Коридоры были узкие, обшиты клёпаным железом, и через каждые несколько шагов в стенах что-то дышало — не механизм, не человек, ровный хрип, как будто корабль был жив и болен одновременно.
Котельная нашлась в самом низу, за дверью с колесом-запором, покрытым слоем жирной копоти. Дверь провернулась легко, без скрипа — единственная деталь на корабле, за которой явно следили.
Капитан сидел спиной к ней, в кресле, сваренном из труб и клапанов, лицом к топке. Свет шёл оттуда, снизу, красный и рваный, и на этом свету силуэт казался огромным — плечи, вздёрнутые то ли эполетами, то ли наростами металла, голова в высокой фуражке, которая отбрасывала тень до потолка.
— Мандат, — сказал он, не оборачиваясь. Голос шёл будто не изо рта, а из самой топки, с придыханием пара. — Давай сюда. Я жду.
Она протянула бумагу. Рука не дрожала — она удивилась этому, отметила про себя, как что-то постороннее, не относящееся к делу.
Кресло скрипнуло. Капитан обернулся.
Маска была позолоченной, тонкой, с прорезями для глаз — лик строгий, бородатый, с прямым немигающим взглядом, вычеканенный так ровно, что даже морщины у глаз казались нанесены по линейке, тем же чеканом, что на монетах, на медалях, на выцветших плакатах в подъездах. Но снизу, там где маска не долегала до подбородка, торчал кусок настоящей кожи — серой, дряблой, в пигментных пятнах, и на этом клочке кожи росла редкая седая щетина, неровными кустиками, как на дешёвой кукле.
Он потянул маску вверх, снял её так буднично, как снимают шапку перед сном.
Под маской оказался карлик. Плешивый, с черепом в коричневых пятнах, с глазами навыкате, слишком светлыми, слишком близко посаженными. Он не смотрел на неё со злобой — он смотрел с той же ровной сосредоточенностью, с какой смотрит человек, сверяющий цифры в ведомости.
— Присаживайтесь, — сказал он, хотя сесть было некуда, и голос его оказался сухим, служебным, будто он произносил это по десять раз на дню. — Все ждут большого, — добавил он вдруг, почти без интонации, будто просто заметил вслух погоду за окном. — Пока не увидят. — И тут же снова взял себя в руки, вернулся к столу, где под слоем копоти всё это время лежала стопка бумаг. — Мандат принят к рассмотрению.
Он взял её лист, разгладил ладонью — аккуратно, без брезгливости, как разглаживают документ, который потом подошьют в папку, — и, не прерывая движения руки, поднёс его к приоткрытой дверце топки.
Внутри, среди углей, шевелились тени, слишком похожие на человеческие силуэты, чтобы быть просто углями: кто-то скрючившийся, кто-то с поднятой рукой, застывший на середине жеста и не сгоревший до конца, а тлеющий ровным, экономным огнём.
Она смотрела на это долго. Не отвела глаз, не вскрикнула — и удивилась во второй раз, что тело её слушается, что где-то в груди осталось достаточно холодной ясности, чтобы просто смотреть.
— Моя мать, — начала она.
— По именам не веду, — сказал карлик, не поднимая головы, будто отвечал на вопрос про накладную. — Ведомость по мандатам.
Мандат вспыхнул без сопротивления. Пепел лёг на тлеющие плечи тех, кто уже был внутри, и карлик прикрыл заслонку — спокойно, без торжества, как закрывают дверцу печи, чтобы не выстудить комнату.
— Работы много, — сказал он, уже вставая, уже с маской в руке, и в этом «много» не было ни угрозы, ни насмешки — только констатация штатного расписания. — Найдёте, где приложить руки.
Маска легла на лицо со щелчком, и там, где секунду назад была ровная бухгалтерская пустота, снова стоял строгий бородатый лик — спокойный, всепрощающий, тот, которому она молилась всю жизнь.
— Ступай, дочь моя, — сказал он другим, низким голосом, уже отвернувшись, уже садясь обратно в кресло лицом к огню. — Мандат принят.
Она ещё секунду смотрела на его затылок под фуражкой — на клочок седой щетины, торчащий из-под нижнего края маски, — потом развернулась и пошла наверх.
На палубе было тихо. Нефть расходилась вокруг крейсера чёрными медленными кольцами, и где-то у горизонта ровно, без дыма, тлело зарево — то ли рассвет, то ли ещё одна топка, такая же, как эта.
Она взяла швабру, выбирая борт. Так речь о протяженности пространства или объектов в этом пространстве?) Иного нет у нас пути?) Ответ: Как стихотворение может быть о другом, если эта фраза в нем присутствует?) Причём, замечу, в последней строке, а обычно последняя строка производит наиболее сильное впечатление. Ответ: Здравствуйте! Так с яблока история греха начинается. Так мне прабабушка рассказывала, когда был маленький. Понятно, что в оригинале плод. И понятно, что грех не в нем, а в нарушении запрета. Но стихотворение ведь о другом. Алексей, тебя можно назвать "Певец суиерек" )
Жутковатые сумеречные стихи.) Звезды-табетки понравились!) Ответ: Скоро я утром к тебе поплыву
(Может, не очень-то скоро)
На крейсере, бывшем в огне и дыму,
С именем юным "Аврора" А разве яблоки могут быть грешными или не грешными? Грешить могут лишь люди, которые их едят) Ответ: Вот да, Валера. Ты со своей стороны абсолютно прав. С моей же стороны - Утр из приветствия "Доброе утро". Это такой Утр, желательный и добрый, с солнечными бликами и запахом оладушков с клубничным джемом к чаю :) Ответ: Спасибо, Володя!
Такое уютное сравнение... Ответ: Спасибо Сандро! Проза у вас не хуже поэзии получается. Ответ: Этот стих я сочинил, играя в Дьябло. Там, если бросить железный нож на землю, появляется помошник - железный голем. |
| Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 >> |
