Если б я не был полководцем, то был бы писателем
(Александр Суворов)
Вся лента рецензий
Ответ: Вспомнились былые посиделки!) Ответ: Может быть стало и хуже... Ответ: Вы решили забить стихо автора напрочь, прям таки прозаическими ногами? Я б вмонтировал в стих слово "буцать". Больно вкусное слово (в данном контексте). Стих бы ожил бы и заиграл... Ей-ей ...Я причастен // К той силе, что рождает гром.
Тут не понял вообще ничего.. Это ЛГ так от срыва листка со стихотворением "в мир сердца" так торкнуло? А гром-то тут причем?
И добило "Не только для того, чтоб позабавить, // Снежинки мчатся как года".
Да уж как тут без классики - так "смотреть могут не только лишь все"(с) Первую строчку я бы всё таки поправил. Звучит некомильфо совсем. Вариантов ведь масса. Например, "Спасибо говорю за всё в жизни было..." или "Спасибо, жизнь, за всё, за всё, что было.." и т.д. и т.п Что-то непонятно. "Питухи" это которые много пьют? В смысли выпивают? Ответ: Г-н laudh, вы собственно о чём? Какой ещё четырехстопный дактиль из мира мертвых? Вы очевидно что-то перепутали. Бывает.. Булонским лесом
Корнет Арман де Сент-Эрблен шёл по аллее Булонского леса и мял в руках кепку.
Кепка была не его. Кепка вообще ничья не была — она лежала на скамейке, и корнет машинально её подобрал, когда присел закурить. С тех пор он нёс её в руках, не зная, что с ней делать. Выбросить казалось неприличным. Надеть — невозможным. Так и шёл: со смятой кепкой и выражением лица, которое лучше всего описывалось словом «хмуро».
Был октябрь. Листья уже начали падать — не спеша, с достоинством, как люди, которые знают, что их время прошло, но не видят причин устраивать из этого драму.
Вокруг шли люди.
Их было много. Слишком много для шести утра. Они несли бюллетени — кто в кармане, кто в портфеле, кто просто в кулаке, смяв в трубку. Они спорили. Они объясняли друг другу, почему всё пропало. Они объясняли, почему всё ещё не пропало. Они объясняли, почему пропадёт, если проголосуют не так.
Корнет остановился у статуи героя.
Герой был бронзовый, сидел на коне и смотрел куда-то вдаль с выражением человека, который очень устал от того, что его поставили сюда навсегда. Морда коня тоже выражала усталость. Голубь сидел на голове героя и, судя по всему, чувствовал себя единственным существом во всём этом парке, которое понимает, что происходит.
— За кого? — спросил прохожий, поравнявшись с корнетом.
Корнет обернулся.
— Что?
— За кого голосуете?
— Я не голосую.
Прохожий посмотрел на него с интересом.
— Совсем?
— Совсем.
— А почему?
Корнет задумался. Вопрос был хороший. Ответа не было.
— Потому что я не понимаю разницы, — сказал он наконец.
— Между кем?
— Между всеми.
Прохожий кивнул так, словно услышал что-то глубокомысленное, и пошёл дальше.
Корнет посмотрел ему вслед. Потом на статую. Потом на кепку в своих руках.
«И те, и те, и те», — подумал он.
И пошёл дальше.
Булонский лес был единственным местом в городе, где сегодня можно было не знать, кто победил. Потому что здесь никто не побеждал. Здесь просто падали листья.
Арману де Сент-Эрблену было сорок три года, и он совершенно не понимал, как оказался в этом времени.
Он не был аристократом в том смысле, который предполагает деньги. Титул у него был — какой-то дальний, запылённый, доставшийся от двоюродной бабушки вместе с сундуком, в котором лежали три шпаги, две Библии и портрет неизвестного мужчины в парике. Шпаги он иногда носил. Одну. Сначала это выглядело как жест. Потом как привычка. Потом как диагноз.
Работал он — вернее, числился — в архиве. Архив был маленький, пыльный и никому не нужный. Идеальное место для человека, который не хочет участвовать в истории.
Но история решила иначе.
Выборы должны были состояться в четверг. Уже неделю город сходил с ума. На каждом углу висели плакаты с лицами людей, которые обещали одно и то же разными словами. Слова были разные, но лица — одинаковые. Усталые, озабоченные, готовые к переменам и одновременно смертельно боящиеся их.
Корнет шёл на работу через площадь, где стояли урны для голосования. Урны были прозрачные — символ честности, как объяснил кто-то в газете. Сквозь прозрачные стенки было видно, что урны пусты.
— Голосуем! Голосуем! — кричал человек с мегафоном. — Ваш голос важен!
— Для кого? — спросил корнет, не останавливаясь.
Человек с мегафоном на секунду замер.
— Для всех!
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть!
Корнет кивнул и пошёл дальше.
На работе было тихо. Архив стоял закрытый — всех сотрудников отправили на участки в качестве наблюдателей. Корнет был единственным, кто отказался.
— Вы понимаете, что это выглядит подозрительно? — сказала ему начальница, мадам Фонтен, женщина с лицом человека, который видел всё и ничему не удивился.
— Что именно?
— То, что вы не идёте.
— Я не иду, потому что не хочу.
— Именно это и подозрительно.
Он посмотрел на неё.
— Мадам, я не голосую не потому, что я против. Я не голосую потому, что мне всё равно.
— Это ещё хуже.
— Почему?
— Потому что равнодушие — это тоже позиция. И обычно самая опасная.
Корнет хотел возразить, но понял, что не может. В её словах было что-то неприятно верное.
Он вышел на улицу.
Первое, что сделал корнет, — решил разобраться.
Это было ошибкой.
Он купил газеты. Все. Их было семь. В каждой на первой полосе было написано, что страна на краю пропасти. В трёх из них виноваты были одни. В трёх других — другие. В седьмой виноваты были все, включая читателя.
Он пошёл на встречу с кандидатом.
Кандидат был энергичен. Это было первое, что бросалось в глаза. Второе — что он не помнил, о чём говорил минуту назад.
— Мы изменим всё! — кричал он. — Мы вернём народу надежду!
— Как? — спросил корнет из зала.
Кандидат посмотрел на него с удивлением.
— Что «как»?
— Как вы вернёте надежду?
— Через перемены!
— Какие?
— Системные!
— Конкретно?
Кандидат задумался. В зале стало тихо.
— Вы, простите, кто? — спросил он наконец.
— Избиратель.
— Мы вас услышали.
И продолжил речь.
Корнет вышел.
На улице к нему подошёл агитатор.
— За кого будете голосовать?
— Ни за кого.
— Это ваш протест?
— Это моё безразличие.
— Прекрасно! — агитатор просиял. — Значит, вы против системы!
— Я не против системы. Я просто не хочу в ней участвовать.
— Это и есть протест!
— Нет.
— Есть!
— Нет.
— Есть!
Корнет посмотрел на него. Агитатор смотрел на корнета. Оба молчали.
— Хорошо, — сказал корнет. — Я против системы.
— Отлично! — агитатор протянул ему листовку. — Тогда голосуйте за нас!
Корнет взял листовку. На ней было написано: «Мы — против системы!»
Он перевернул её. На обороте: «Голосуйте за нас, чтобы система изменилась».
Он сложил листовку вдвое и положил в карман.
— Спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли.
— Всегда рады!
Корнет пошёл домой.
Дома он сел в кресло и долго смотрел в стену.
Стена была пустая. На ней ничего не было написано. Ни обещаний, ни программ, ни призывов. Просто стена.
Это было лучшее, что он видел за день.
Утром он пошёл в Булонский лес.
Не потому, что хотел. Просто ноги сами принесли.
Лес был старый. Деревья стояли здесь дольше, чем все кандидаты вместе взятые. Они не обещали перемен. Они просто были.
Корнет шёл по аллее и смотрел на листья. Листья падали медленно, красиво, без всякого смысла. Просто потому, что пришло время.
На скамейке сидела женщина.
Она была не молода и не стара. Скорее — вне возраста. Одета она была так, словно вышла из другого времени и не нашла причин возвращаться. В руках у неё была чашка.
— Мате? — спросила она, когда корнет поравнялся.
— Что?
— Мате. Напиток. Хотите?
Он посмотрел на чашку. Потом на неё.
— Вы всегда здесь сидите?
— Всегда, когда выборы.
— Почему?
— Потому что здесь никто не голосует. Здесь просто пьют мате и смотрят на листья.
Она протянула ему чашку.
Он взял.
Мате был горький. Но не неприятный.
— Меня зовут Элоиза, — сказала женщина.
— Арман.
— Корнет?
— Бывший.
— Все мы бывшие, — сказала она. — Бывшие граждане, бывшие идеалисты, бывшие люди. Осталось только это.
Она обвела рукой лес.
— Что это?
— Убежище.
— От чего?
— От всего.
Корнет сел рядом.
Они долго молчали. Листья падали.
— Вы выглядите так, словно собираетесь покинуть цивилизацию, — сказала наконец Элоиза.
— Именно.
— Тогда вы опоздали. Цивилизация покинула вас ещё утром.
Он посмотрел на неё.
— Это шутка?
— Нет. Это диагноз.
Элоиза оказалась не одна.
В глубине аллеи, у старого пруда, сидела компания. Три женщины — все в шляпах, все с чашками, все с выражением лиц, которое говорило: «Мы видели всё, и нас это больше не удивляет».
— Это кокотки, — сказала Элоиза.
Корнет остановился.
— Простите?
— Кокотки. Не в том смысле, о котором вы подумали. В том смысле, что они кокетничают с жизнью. Иногда успешно. Иногда нет.
Они подошли.
— Мадам, — сказала одна из женщин, — вы привели мужчину.
— Он не мужчина. Он беглец.
— Тогда садитесь, — сказала вторая. — У нас как раз спор.
Корнет сел.
Спор был о политике.
— Я говорю, что все они одинаковые, — сказала первая кокотка, которую звали Мари. — Все обещают одно и то же.
— Нет, — возразила вторая, Жанна. — Они обещают разное. Просто врут одинаково.
— Это одно и то же.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Корнет слушал.
— А вы что думаете? — спросила третья, Клодин.
— Я думаю, что мне всё равно.
— Это позиция.
— Это отсутствие позиции.
— Это тоже позиция.
Корнет вздохнул.
— Вчера мне сказали то же самое.
— Кто?
— Все.
Кокотки переглянулись.
— Он наш, — сказала Мари.
— Он ещё не знает, — сказала Жанна.
— Узнает, — сказала Клодин.
Мари налила ему ещё мате.
— Вчера, — сказала она, — один господин три часа объяснял мне, почему страна погибнет без него.
— И что вы ответили?
— Что он прекрасно справляется с этой задачей самостоятельно.
Кокотки засмеялись.
Корнет не засмеялся.
Он думал.
Дворника звали Пьер.
Он был пьян. Не в том смысле, что не мог стоять. В том смысле, что не мог не философствовать.
Он сидел на скамейке и смотрел на листья.
— Они умнее людей, — сказал он, когда корнет проходил мимо.
— Кто?
— Листья. Они знают, когда пора уходить. Люди — нет.
Корнет остановился.
— Вы всегда здесь?
— Всегда. Я дворник. Это моя территория.
— И что вы делаете?
— Смотрю.
— На что?
— На то, как всё заканчивается. Каждый год. И каждый год начинается снова.
Он посмотрел на корнета.
— Вы хотите уехать?
— С чего вы взяли?
— У вас лицо человека, который ищет билет.
Корнет молчал.
— Есть корабль, — сказал Пьер. — «Метеор». Старый. Ходит с древних пирсов. Никому не нужен. Но ходит.
— Куда?
— Туда.
— Куда — туда?
— Туда, где ничего этого нет.
Он обвёл рукой город, который виднелся вдали — серый, шумный, полный людей с бюллетенями.
— Вы там были?
— Нет. Но я знаю тех, кто был.
— И что с ними стало?
— Они вернулись.
— Почему?
— Потому что там тоже люди. А люди везде одинаковые.
Он засмеялся. Потом закашлялся. Потом снова засмеялся.
— Но вы всё равно поедете, — сказал он.
— Почему?
— Потому что вам нужно увидеть это самому.
Корнет посмотрел на него.
— Вы странный дворник.
— Я пьяный дворник. Это разные вещи.
Пирсы были старые.
Настолько старые, что казалось, будто они помнят ещё те времена, когда корабли ходили не по расписанию, а по вдохновению.
«Метеор» стоял у дальнего причала.
Он был некрасив. Длинный, узкий, с облупившейся краской и трубой, которая смотрела куда-то вбок, словно ей было всё равно, куда плыть.
Корнет подошёл.
У трапа стоял человек в форме.
— Вы куда?
— Туда.
— Конкретнее.
— В свободу.
Человек посмотрел на него.
— Это не порт.
— Я знаю.
— Тогда куда?
Корнет задумался.
— А куда вы плывёте?
— По маршруту.
— Какому?
— Северо-северо-запад.
— Что там?
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем. Поэтому туда никто не плывёт.
— А вы?
— А я капитан. Мне положено.
Капитан был старый. Настолько старый, что казался частью корабля. Возможно, он им и был.
— Сколько стоит билет?
— Нисколько.
— То есть бесплатно?
— То есть нисколько. У нас нет билетов. У нас есть места. Если есть место — плывите.
— А если нет?
— Тогда не плывите.
Корнет посмотрел на корабль.
— Есть место?
— Есть. Но не для вас.
— Почему?
— Потому что вы ещё не решили.
— Я решил.
— Нет. Вы думаете, что решили. Это разные вещи.
Капитан отвернулся.
Корнет стоял.
Листья падали.
В городе тем временем всё шло своим чередом.
Выборы состоялись. Победил кто-то. Никто не помнил кто. Но все были довольны — или делали вид.
Корнет шёл по улице.
К нему подошёл человек.
— Вы голосовали?
— Нет.
— Против?
— Нет.
— За?
— Нет.
— Тогда что?
— Ничего.
Человек задумался.
— Это протест?
— Нет.
— Это бойкот?
— Нет.
— Это гражданская позиция?
— Нет.
— Тогда что это?
— Это ничего. Просто ничего.
Человек посмотрел на него с уважением.
— Вы опасный человек.
— Почему?
— Потому что вы ничего не делаете. А когда человек ничего не делает, другие не знают, чего от него ждать.
— Я не делаю ничего, потому что мне всё равно.
— Именно поэтому вы опасны.
Корнет вздохнул.
— Я не опасен. Я просто устал.
— Это ещё хуже.
Человек ушёл.
Корнет остался.
Он сунул руки в карманы. В одном был смятый бюллетень. В другом — ничего.
Он сжал кулаки.
Это был единственный протест, который он мог себе позволить.
Утром он пришёл на пирс.
«Метеор» стоял на месте.
Капитан стоял на палубе.
— Вы?
— Я.
— Решили?
— Решил.
— Что именно?
— Что хочу уехать.
— Куда?
— Не знаю. Просто уехать.
Капитан посмотрел на него.
— Хорошо. Это лучший ответ, который я слышал за десять лет.
Он махнул рукой.
— Поднимайтесь.
Корнет поднялся.
На палубе были люди.
Элоиза. Кокотки. Пьер. Ещё какие-то незнакомцы.
И ещё один человек — в костюме, с папкой.
— Кто это? — спросил корнет.
— Это месье Дюваль, — сказала Элоиза. — Он организовал комитет.
— Какой комитет?
— Комитет по организации свободного плавания.
Корнет остановился.
— Простите?
— Мы решили, что свобода должна быть правильно организована, — сказал месье Дюваль. — Иначе она превратится в хаос.
— Но мы же сбежали от этого.
— Именно поэтому необходимо всё правильно оформить.
Корнет посмотрел на него.
Потом на Элоизу.
Потом на Пьера.
Пьер пожал плечами.
— Я говорил, что здесь тоже люди.
Корабль отчалил.
Через двадцать минут после отплытия на корабле было три комитета.
Первый — комитет по организации свободного плавания, который возглавлял месье Дюваль. Его задачей было координировать всё, что происходит на борту.
Второй — комитет по контролю за комитетом по организации свободного плавания, который возглавлял человек по фамилии Бертран. Его задачей было следить за тем, чтобы первый комитет не превышал своих полномочий.
Третий — комитет по распределению мате, который возглавляла Мари. Его задачей было распределять мате. Никто не понимал, почему это требует отдельного комитета, но все согласились, что так будет справедливее.
— Что происходит? — спросил корнет у Элоизы.
— Мы организуем свободу.
— Зачем?
— Чтобы она не превратилась в хаос.
— А если она уже хаос?
— Тогда мы её реорганизуем.
Корнет сел на палубу и закрыл лицо руками.
К вечеру на корабле было четыре комитета и одна оппозиция.
Оппозиция требовала досрочных выборов председателя.
Председатель требовал отменить выборы.
Человек, который утверждал, что выборы уже отменены, требовал их провести.
Пьер сидел в углу и пил мате.
— Я же говорил, — сказал он.
— Что ты говорил?
— Что люди везде одинаковые.
— А что делать?
— Ничего. Просто плыть.
— Куда?
Пьер посмотрел на него.
— А никто не знает.
Корнет поднял голову.
— Как не знает?
— Капитан говорит, что курс норд-норд-вест. Но что это значит — никто не знает. Может, это просто слова.
Корнет пошёл к капитану.
Капитан стоял у штурвала и смотрел вперёд.
— Куда мы плывём?
— Норд-норд-вест.
— Что это?
— Направление.
— Куда оно ведёт?
— В никуда.
— Тогда зачем мы туда плывём?
Капитан посмотрел на него.
— А куда вы хотите?
Корнет задумался.
— Не знаю.
— Тогда норд-норд-вест — лучший вариант.
— Почему?
— Потому что туда никто не плывёт. Значит, там никого нет. Значит, там спокойно.
Корнет посмотрел на палубу.
Там продолжали спорить.
— Спокойно?
— Ну, — сказал капитан, — относительно.
На третий день корнет совершил ошибку.
Он стоял и смотрел, как месье Дюваль и Бертран спорят о полномочиях. Спор шёл уже два часа. Никто не мог ничего решить, потому что каждый комитет считал, что решение должен принимать именно он.
Корнет подошёл.
— Господа, — сказал он. — Может быть, создать комитет, который будет следить за тем, чтобы комитетов было не больше трёх?
Все замолчали.
Потом месье Дюваль сказал:
— Это интересная мысль.
Бертран сказал:
— Это требует обсуждения.
Мари сказала:
— Это требует отдельного комитета.
Через час на корабле было пять комитетов.
Корнет сидел на палубе и смотрел на воду.
Пьер подошёл и сел рядом.
— Ну что?
— Ничего.
— Я же говорил.
— Что ты говорил?
— Что люди везде одинаковые.
— А я думал, что я другой.
— Все так думают. Пока не создадут свой первый комитет.
Корнет закрыл лицо руками.
— Что теперь делать?
Пьер налил ему мате.
— Ничего. Просто плыть.
На пятый день сломался двигатель.
Капитан собрал всех на палубе.
— Двигатель отказал, — сказал он.
— Насколько это плохо? — спросил месье Дюваль.
— Мы больше не можем идти норд-норд-вест.
— А куда можем?
— Куда угодно.
Пауза.
— То есть? — спросил Бертран.
— Теперь направление выбирает течение.
Все замолчали.
Потом началось.
Жанна сказала:
— Нужно определить направление.
Мари сказала:
— Норд-норд-вест.
— Почему?
— Потому что так написано на приборе.
— Прибор сломан.
— Это не аргумент. Направление есть.
Клодин сказала:
— Я предлагаю юго-восток.
— Почему?
— Там красивее.
Комитет немедленно раскололся.
Первый комитет предлагал голосование.
Второй комитет предлагал голосование по вопросу о том, стоит ли проводить голосование.
Третий комитет предлагал отложить решение до утра.
Четвёртый комитет предлагал отложить решение до следующей недели.
Пятый комитет предлагал создать шестой комитет, который решит вопрос о направлении.
И те, и те, и те хотели одного: чтобы решение принял кто-нибудь другой.
Корнет стоял у борта и смотрел на воду.
Вода была спокойная.
Ей было всё равно, куда плыть.
Шторм начался ночью.
Волны были высокие. Ветер — сильный. Корабль качало.
Корнет проснулся от крика.
Он выбежал на палубу.
Там был хаос.
— Канат! Канат уходит!
— Кто отвечает за канат?
— Это должен решить комитет!
— Комитет сейчас выбирает председателя!
— А председатель?
— Он требует перевыборов!
Канат уходил за борт.
Корнет посмотрел на него.
Потом на людей.
— Кто-нибудь будет держать канат?
— Мы создаём рабочую группу.
Канат продолжал уходить.
— Хорошо, — сказал Арман. — Тогда я буду рабочей группой.
И схватил его.
Канат был тяжёлый. Руки скользили. Но он держал.
— Помогите! — крикнул он.
Никто не услышал.
— Помогите!
Пьер услышал. Подошёл. Взял канат.
Потом Элоиза.
Потом Мари.
Потом Жанна.
Потом Клодин.
Потом ещё кто-то.
Потом ещё.
Через минуту на канате висело десять человек.
Через две — двадцать.
Через три — все.
Шторм продолжался.
Но корабль держался.
К утру всё стихло.
Корнет сидел на палубе и смотрел на небо.
Он не думал ни о чём.
Просто смотрел.
Капитан подошёл к нему.
— Ну что?
Арман посмотрел на палубу.
Там Пьер ругался с месье Дювалем. Кокотки спорили о мате. Бертран требовал собрания. Кто-то требовал его прекратить. Кто-то требовал провести голосование по вопросу о том, стоит ли прекращать собрание.
— Хотел, чтобы вокруг меня не было людей, — сказал Арман.
Капитан посмотрел на палубу.
— Получилось?
— Нет.
— А жаль?
Арман подумал.
— Уже нет.
Капитан кивнул.
— А что делать?
— Ничего. Просто плыть.
— А куда?
— А это уже неважно.
Он ушёл.
Корнет остался.
Он смотрел на море.
Море было спокойное.
Как он.
«Метеор» вернулся через месяц.
Город был тот же.
Выборы закончились. Никто не помнил, кто победил.
Корнет шёл по Булонскому лесу.
Листья падали.
На скамейке сидел Пьер.
— Вернулись?
— Вернулся.
— Ну что?
— Что?
— Там?
— Там тоже выборы.
— И что выбрали?
Корнет задумался.
— Не знаю.
— Почему?
— Я его не брал.
Пьер засмеялся.
К ним подошёл незнакомец.
— За кого голосовали?
Корнет посмотрел на него.
Потом на лес.
Потом на падающие листья.
— Я плавал.
— Это за кого?
— За норд-норд-вест.
И пошёл дальше.
Незнакомец стоял и смотрел ему вслед.
Потом повернулся к Пьеру.
— Что это значит?
Пьер пожал плечами.
— Не знаю. Но звучит красиво. Ответ: А то, что появился новый тип дворника - непьющий, это же хорошо)))
Крепче и точнее метла:))) Ответ: Вот подумал тут, откуда в стихе возник этот пьяный дворник.
И понял, что он просочился из песни моих земляков "Агата Кристи" "Эпидемия".
Только там он служил...тадам! Сторожем.
Вот такой путь у гражданина)))
Хотя, у АК есть и песня, собственно "Дворник".
Только там он не пьяный, а милый.
Такие дела))) Ответ: О да, и у него таки произошла элекция:))) МЁД ВЕЧЕРА
Трагедия в пяти актах
ПРОЛОГ
Полночь. Комната поэта. Стол завален рукописями. Бутылка спиртного. За окном — город, который не спит, но и не живёт. Поэт сидит, склонившись над листом.
ПОЭТ (один, с бокалом):
Ещё один закат. Ещё один глоток.
смотрит в бокал.
И мёд вечера слащав...
пьёт. Ставит бокал.
...но чёрен, как винил.
пишет. Останавливается. Смотрит в лист.
Я знал поэтов, что писали кровью.
Я знал царей, что строили из кости.
Но всё — лишь прах.
пьёт.
И я — лишь прах.
И слово — лишь ветер над пустыней.
смотрит в окно.
О время. Ты даёшь мне день.
Берёшь тысячелетье. Ты позволяешь
мечтать о вечном — чтобы слаще было
моё тленье.
пауза.
Я напишу такое...
Что даже время...
пьёт ещё. Его движения замедляются.
...даже время...
Ставит бокал. Ложится на стол. Закрывает глаза.
Только бы не проснуться.
Темнота. Шум реки.
АКТ I
НИЛ
Бесконечная вода под чёрным небом. Поэт стоит по колено в тёмной реке. Вокруг проплывают видения: лица, города, объятия, похороны, рождение.
ПОЭТ (оглядываясь):
Здесь всё течёт.
Даже то, что давно умерло.
смотрит на воду.
Вижу мать.
Вижу женщину, которой больше нет.
Вижу город, где я не родился,
но где умру.
пауза.
Я вижу всё.
А выхода не вижу.
Появляется ПРОВОДНИК.
ПРОВОДНИК:
Ты прибыл туда, где прошлое уже случилось,
а будущее ещё помнит о себе.
Добро пожаловать в Нил.
Не тот, что на земле.
ПОЭТ:
Ты кто? Смерть?
ПРОВОДНИК:
Нет. Смерть — это конец.
А я — всего лишь тот, кто открывает двери.
Входи. Тебя здесь ждали.
ПОЭТ:
Кто ждал?
ПРОВОДНИК:
Тот, кто не ждёт, но требует.
Тот, кто не спит, но видит сны.
Тот, кто не жив, но правит жизнью.
указывает.
Смотри. Пирамиды.
Берег. Пирамиды строятся на глазах. Тысячи людей в серых одеждах таскают камни.
ПОЭТ:
Кто эти люди? Они похожи — но разные.
Как будто все века собрались вместе
и строят что-то.
ПРОВОДНИК:
Грядущие века. Те, что придут.
Те, что уже пришли. Те, что приходят
сейчас, пока мы говорим.
Они — как пленники. Они не знают,
зачем их гонят. Но они идут.
ПОЭТ:
Куда?
ПРОВОДНИК:
Туда, куда велит Тот, Кто Считает Время.
Он ждёт тебя.
Один из РАБОВ — РИМЛЯНИН — оглядывается. Встречается взглядом с Поэтом.
РИМЛЯНИН:
Ты писал?
ПОЭТ:
Да.
РИМЛЯНИН:
Хорошо.
Пауза.
ПОЭТ:
Что хорошо?
РИМЛЯНИН:
Пока помнишь.
Его уводит стража. Поэт смотрит ему вслед.
Он один. Он смотрит на воду.
ПОЭТ:
Река...
Пауза.
Сны тоже куда-нибудь текут?
Проводник молчит.
ПОЭТ:
Впадают...
Пауза.
Нет. Не то.
Он идёт дальше. Проводник ждёт.
ПОЭТ:
Что он сказал?
ПРОВОДНИК:
То, что ты сам узнаешь. Идём.
Фараон не любит ждать.
Идут вдоль реки. Поэт останавливается у воды.
ПОЭТ:
Река...
ПРОВОДНИК:
Что?
ПОЭТ:
Ничего.
Проводник идёт дальше. Поэт остаётся на мгновение. Смотрит на воду.
ПОЭТ:
Сны тоже текут.
Пауза.
И куда-то впадают.
Он догоняет Проводника. Идут.
ПОЭТ:
Ты знаешь, как победить его?
ПРОВОДНИК:
Нет.
ПОЭТ:
Но ты же здесь давно. Ты видел многих.
ПРОВОДНИК:
Я видел многих. Все они пытались.
ПОЭТ:
И что?
ПРОВОДНИК (пауза):
Я не помню их лиц.
Я помню только, что они пытались.
ПОЭТ:
А ты? Ты пытался?
ПРОВОДНИК:
Я слишком долго жил, чтобы пробовать первым.
Пауза.
ПОЭТ:
Ты знаешь, кто он?
ПРОВОДНИК:
Тот, кому ты отдаёшь то, чего боишься лишиться.
ПОЭТ:
Но кто он на самом деле?
ПРОВОДНИК:
А разве ты сам знаешь, кто ты на самом деле?
Пауза.
ПОЭТ:
Кто он? Тот римлянин.
ПРОВОДНИК:
Поэт.
ПОЭТ:
Он знает мои стихи?
ПРОВОДНИК:
Нет.
ПОЭТ:
Почему?
ПРОВОДНИК:
Он знает только, что когда-то писал.
Пауза.
ПОЭТ:
Ты помнишь своё имя?
ПРОВОДНИК (долго молчит):
Нет.
ПОЭТ:
Совсем?
ПРОВОДНИК:
Я помню, что оно мне нравилось.
Он вдруг приседает. Пишет пальцем на мокром камне несколько букв. Смотрит. Стирает.
ПРОВОДНИК:
Нет.
Встаёт. Идёт. Поэт смотрит на камень. На нём ничего нет.
Уходят.
АКТ II
ФАРАОН
Зал дворца. Смесь всех эпох. В центре — ФАРАОН.
ФАРАОН:
Приветствую тебя, поэт.
ПОЭТ:
Ты знаешь, кто я?
ФАРАОН:
Я знаю всё, что ты писал.
И всё, что ты напишешь.
И всё, что ты не сможешь написать.
ПОЭТ:
Ты — фараон?
ФАРАОН:
Я — тот, кого так называют.
Но фараоны умирали. Я — нет.
Я пережил тех, кто считал,
что переживёт меня.
ПОЭТ:
Кто ты?
ФАРАОН:
Я — царь. Я — память. Я — смерть.
Я — тот, кто приходит после тебя.
Выбирай, что тебе больше нравится.
ПОЭТ:
Ты не ответил.
ФАРАОН:
Я ответил трижды.
пауза.
Ты хочешь вечности?
ПОЭТ:
Я хочу, чтобы мои стихи жили.
ФАРАОН:
Это одно и то же.
ПОЭТ:
Нет.
ФАРАОН:
Для тебя — одно и то же.
Ты хочешь, чтобы ты жил в своих стихах.
Ты хочешь, чтобы твоё имя знали.
Ты хочешь, чтобы тебя помнили.
Не стихи. Тебя.
пауза.
Я могу это дать.
ПОЭТ:
Какую цену?
ФАРАОН:
Твои стихи. Ты будешь жить.
Но каждое твоё стихотворение
станет моим. Не по закону — по природе.
Ты сохранишь дыханье. Потеряешь голос.
Ты получишь бессмертье. Но не как поэт.
Как тень. Как эхо. Как молчанье,
которое звучит в чужих устах.
ПОЭТ:
А если откажусь?
ФАРАОН:
Тогда умрёшь. Как все.
И будешь забыт. Как все.
пауза.
Но прежде — я хочу, чтобы ты видел.
хлопает в ладоши.
Входит человек в серой одежде. Держит книгу.
ФАРАОН:
Читай.
Человек открывает книгу. Читает.
ЧЕЛОВЕК:
«Я помню чудное мгновенье...»
перелистывает.
«Выхожу один я на дорогу...»
перелистывает.
«Не жалею, не зову, не плачу...»
ПОЭТ:
Остановись. Это...
ФАРАОН:
Ты знаешь эти строки. Но ты не знаешь,
кто их написал. Никто не знает.
Имена исчезли. Остались слова.
пауза.
Вот будущее твоих стихов.
Они живут. Но ты — умрёшь.
И даже имя твоё сотрётся.
пауза.
А теперь скажи: ты хочешь вечность
такой ценой?
Поэт молчит.
ФАРАОН:
Думай. Но помни: время не ждёт.
Оно идёт. Строем. Ко мне.
Уходит. Поэт один. Появляется Проводник.
ПРОВОДНИК:
Соглашайся.
ПОЭТ:
Ты же знаешь, чем это кончится.
ПРОВОДНИК:
Знаю.
ПОЭТ:
И всё равно советуешь?
ПРОВОДНИК:
Я не советую.
пауза.
Я прошу.
ПОЭТ:
Ты хочешь, чтобы я согласился.
ПРОВОДНИК:
Да.
ПОЭТ:
Почему?
ПРОВОДНИК:
Потому что тогда, возможно,
сделка продолжится.
И я получу шанс вернуть имя.
ПОЭТ:
Ты используешь меня.
ПРОВОДНИК:
Да.
пауза.
И я ненавижу себя за это.
Но я так долго жил без имени,
что уже не помню, кто я.
Я помню только, что оно мне нравилось.
Поэт молчит. Его рука тянется к перу. Он почти подписывает. Останавливается.
ПОЭТ:
Я не могу.
ПРОВОДНИК:
Можешь. Все могут.
ПОЭТ:
Ты сказал, что века хотят строя.
Что они держатся за цепи,
потому что цепи дают смысл.
ПРОВОДНИК:
Да.
ПОЭТ:
Я не верю.
ПРОВОДНИК:
Это не имеет значения.
ПОЭТ:
Имеет. Я докажу.
ПРОВОДНИК:
Что?
ПОЭТ:
Что человек способен выбрать свободу.
Проводник долго смотрит на него.
ПРОВОДНИК:
Тогда иди. Но помни:
я тебя предупреждал.
Уходит. Поэт один. Появляется ФАРАОН в тени.
ФАРАОН:
Ты сейчас пойдёшь к ним.
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
Ты скажешь им, что они свободны.
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
Они не пойдут.
ПОЭТ:
Посмотрим.
ФАРАОН:
Я знаю.
ПОЭТ:
Что ты знаешь?
ФАРАОН:
Всё, что человек сделает из страха.
Пауза.
ПОЭТ:
А из свободы?
ФАРАОН (долго молчит):
Не знаю.
Уходит в тень.
АКТ III
ПОРАЖЕНИЕ
Пирамиды. Поэт стоит перед толпой «грядущих веков».
ПОЭТ:
Вы. Вы, что таскаете камни.
Вы, что идёте строем.
Вы, что не помните своих имён.
Слушайте. Я — поэт. Я — такой же, как вы.
Я писал стихи. Я мечтал о вечности.
Но я увидел: вечность — это цепь.
А слово — это воля.
Вы — не рабы. Вы — века.
Вы — дороги, а не ступени.
Идите. Каждый своей дорогой.
Молчание. Поэт подходит к одному. Берёт за руку. Выводит из строя.
ПОЭТ:
Иди.
Человек делает несколько шагов. Останавливается. Оглядывается. Смотрит на строй. На Поэта. На пустоту впереди. Возвращается. Становится обратно в строй.
Поэт подходит ко второму. Тот выходит сам. Делает шаг. Другой. Третий. Останавливается. Смотрит вдаль. Возвращается.
Третий не выходит. Стоит.
ПОЭТ:
Почему?
СТАРИК:
Потому что там нас ведут.
ПОЭТ:
А здесь кто поведёт?
Старик молчит.
СТАРИК:
Ты дай мне дорогу.
Но я не знаю, куда по ней идти.
Ты дай мне свободу.
Но я не знаю, что с ней делать.
пауза.
Там хотя бы известно, куда идти.
А здесь — ничего.
Поэт смотрит на них. Потом — туда, куда они должны идти.
Молчание.
Поэт возвращается. Проводник ждёт его.
ПОЭТ:
Ты говорил, что они хотят свободы.
ПРОВОДНИК:
Я говорил, что хочу её я.
ПОЭТ:
Ты знал, что они не пойдут.
ПРОВОДНИК:
Знал.
ПОЭТ:
Почему не сказал?
ПРОВОДНИК:
Потому что ты должен был увидеть сам.
пауза.
ПОЭТ:
Где ты был?
ПРОВОДНИК:
У Фараона.
ПОЭТ:
Зачем?
пауза.
ПРОВОДНИК:
Просил.
ПОЭТ:
О чём?
ПРОВОДНИК:
О себе.
Поэт смотрит на него. Молчит.
Поэт идёт вдоль реки. Один. Смотрит на воду. Потом на пирамиды. Потом на свои руки.
Говорит тихо. Себе.
ПОЭТ:
Там мимо пирамид...
грядущие века...
Пауза.
Останавливается. Достаёт листок. Пишет.
ПОЭТ:
Шагают строем в ряд...
Смотрит.
Как смирные...
Пишет.
Рабы.
Смотрит. Зачёркивает.
Пионеры.
Зачёркивает.
З/к.
Смотрит на слово. Долго.
Он смотрит на строй. Потом на слово.
ПОЭТ (тихо):
Не люди.
Пауза.
Именно люди.
Оставляет написанное. Складывает листок. Идёт дальше.
Дворец. Фараон ждёт.
ФАРАОН:
Ты вывел одного старика.
ПОЭТ:
Откуда ты знаешь?
Пауза.
ПОЭТ:
Проводник.
Фараон не отвечает.
ФАРАОН:
Ты всё-таки пришёл.
ПОЭТ:
Ты знал.
ФАРАОН:
Знал.
ПОЭТ:
Ты знал, что они не пойдут.
ФАРАОН:
Знал.
ПОЭТ:
Ты знал, что я проиграю.
ФАРАОН:
Да.
ПОЭТ:
Тогда зачем?
ФАРАОН:
Чтобы ты увидел.
Чтобы ты понял.
Чтобы ты перестал спорить.
пауза.
Ты хочешь жить.
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
Ты хочешь, чтобы твои стихи жили.
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
Ты можешь получить всё.
ПОЭТ:
Ценой себя.
ФАРАОН:
Ценой имени. Не себя.
Ты сохранишь дыханье.
Ты будешь писать.
Ты будешь жить.
Ты просто не будешь знать, что это ты.
ПОЭТ:
Это смерть.
ФАРАОН:
Нет. Это бессмертие.
Смерть — это когда ничего не остаётся.
А у тебя останется всё.
Кроме тебя.
Пауза.
ФАРАОН:
Ты боишься исчезнуть.
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
И всё равно хочешь жить.
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
Тогда соглашайся.
Поэт молчит. Долго. Потом поднимает голову.
ПОЭТ:
Я хочу жить.
ФАРАОН:
Знаю.
ПОЭТ:
Я всё ещё хочу жить.
ФАРАОН:
Знаю.
Пауза.
ПОЭТ:
Но не так.
ФАРАОН:
А как? Как ты хочешь?
ПОЭТ:
Не знаю.
ФАРАОН:
Тогда зачем отказываешься?
ПОЭТ:
Не знаю.
ФАРАОН:
Это не ответ.
ПОЭТ:
Это единственный ответ,
который у меня есть.
Фараон долго смотрит на него.
ФАРАОН:
Ты проиграл.
ПОЭТ:
Знаю.
ФАРАОН:
Ты всё ещё можешь согласиться.
ПОЭТ:
Знаю.
ФАРАОН:
Тогда почему не соглашаешься?
ПОЭТ:
Не знаю.
Уходит. Фараон остаётся.
АКТ IV
НЕПРОБУЖДЕНИЕ
Комната Поэта. Поэт открывает глаза. Смотрит на комнату. Потом на свои руки. Встаёт. Подходит к окну.
За окном — Нил.
Он закрывает глаза. Открывает. Нил остаётся.
ПОЭТ:
Что происходит?
Он видит лист на столе. Берёт его. Читает.
ПОЭТ (читает):
«Мёд вечера слащав, но чёрен, как винил.
И снов течёт река, впадая ночью в Нил.
Там мимо пирамид грядущие века
Шагают строем в ряд, как смирные з/к...»
Останавливается.
ПОЭТ:
Я не писал этого. Я не мог.
Я спал.
читает дальше.
«Им машет фараон, презрев гранит гробниц.
И падают века, пред ним склоняясь ниц...
Испит поэтом спирт. И спит поэт, и спит.
Пустая строка.
Молчание.
ПОЭТ:
Здесь чего-то нет.
Тишина.
Он подходит к двери. Открывает.
За дверью — та же комната.
Закрывает. Снова открывает.
Нил.
ПОЭТ:
Что происходит?
Он идёт к окну. Берёт бутылку. Она мокрая от речной воды. Ставит на стол. Она сухая.
Он смотрит на рукопись.
На чистой строке теперь написано:
НЕ БУДИ МЕНЯ.
ПОЭТ:
Я этого не писал.
Тишина.
Поэт садится. Смотрит на лист. Потом на свои руки. Потом в окно.
Появляется ФАРАОН. Теперь он выглядит как обычный человек. Уставший.
ФАРАОН:
Последняя сделка.
ПОЭТ:
Какая?
ФАРАОН:
Напиши одно стихотворение.
Такое, что переживёт всё.
Я дам тебе бессмертие.
ПОЭТ:
Нет.
ФАРАОН:
Ты ещё даже не услышал условие.
ПОЭТ:
Услышал.
Пауза.
ФАРАОН:
Тогда зачем писать?
ПОЭТ:
Не знаю.
ФАРАОН:
Для кого?
ПОЭТ:
Не знаю.
ФАРАОН:
Тогда зачем?
ПОЭТ:
Не могу иначе.
Фараон смотрит на него. Долго.
ФАРАОН:
Я не понимаю.
ПОЭТ:
И я себя не понимаю.
ФАРАОН:
Тогда почему ты это делаешь?
ПОЭТ:
Потому что боюсь.
ФАРАОН:
Чего?
ПОЭТ:
Что не сделаю.
Пауза.
ФАРАОН:
Ты знаешь, что тебя забудут?
ПОЭТ:
Не знаю.
ФАРАОН:
Знаешь.
ПОЭТ:
Боюсь.
ФАРАОН:
Вот именно.
Пауза.
ПОЭТ:
Боюсь.
ФАРАОН:
Тогда зачем пишешь?
ПОЭТ:
Потому что боюсь.
Фараон отступает. Впервые он не знает, что сказать.
АКТ V
ПИСЬМО
Стол. Бумага. Перо. Поэт. Бутылка стоит рядом. Фараон стоит в тени.
Поэт просто сидит. Смотрит на лист.
ПОЭТ (себе):
Я хочу жить.
Пауза.
Я всё ещё хочу жить.
Пауза.
Он берёт перо.
Начинает писать.
ПОЭТ (пишет и говорит вслух):
Мёд вечера слащав...
останавливается.
...но чёрен, как винил.
пишет.
И снов течёт река,
впадая ночью в Нил.
пишет.
Там мимо пирамид
грядущие века
Шагают строем в ряд,
как смирные з/к.
останавливается. Смотрит на написанное.
ФАРАОН:
Продолжай.
ПОЭТ:
Я не могу.
ФАРАОН:
Можешь.
ПОЭТ:
Я боюсь.
ФАРАОН:
Чего?
ПОЭТ:
Не знаю.
Он продолжает.
ПОЭТ:
Им машет фараон,
презрев гранит гробниц.
И падают века,
пред ним склоняясь ниц...
останавливается.
ФАРАОН:
Дальше.
ПОЭТ:
Испит поэтом спирт.
И спит поэт, и спит.
долгая пауза.
ФАРАОН:
Последнюю строку.
ПОЭТ:
Я не знаю её.
ФАРАОН:
Тогда найди.
Долгая пауза.
Поэт смотрит на лист.
На воду.
На Фараона.
Берёт перо.
ПОЭТ (тихо):
Лишь, мучаясь, душа
во тьму стихи вопит.
Останавливается. Опускает перо.
Тишина.
ФАРАОН:
Ты закончил?
ПОЭТ:
Да.
ФАРАОН:
Тогда спи.
Поэт закрывает глаза.
Темнота.
ЭПИЛОГ
Утро. Комната. Поэт сидит за столом. Он мёртв. Глаза закрыты. На столе — рукопись. Бутылка опрокинута.
Входит ЧИТАТЕЛЬ. Обычный человек. Он видит открытое окно. Заглядывает. Видит Поэта. Видит рукопись. Берёт лист. Читает.
ЧИТАТЕЛЬ (читает шёпотом):
«Мёд вечера слащав, но чёрен, как винил.
И снов течёт река, впадая ночью в Нил...»
Он смотрит на Поэта. Потом на лист.
ЧИТАТЕЛЬ:
Кто это написал?
Тишина.
Он снова смотрит на Поэта. Берёт лист. Уходит.
Темнота.
Нил.
По реке проходит человек. В руках — лист. Он читает.
И тогда — впервые полностью — звучит:
Лишь, мучаясь, душа
во тьму стихи вопит.
Темнота. Наполеон: з/к, с вершины этих пирамид сорок веков смотрят на вас.) Пьяный дворник - стереотип. Мы, в основном, уже почти не пьём.(внезапная рифма) Конечно, можно пивка жахнуть, но не очень много) Сегодня третий день единого дня и дворник протрезвел уже) Ответ: Ну он, видимо, по мнению авторов Философии Абсолюта, накапливается до определенного момента и потом разрешается. Любопытно, читали ли они товарища Гегеля? Возможно, они под разрешимостью подразумевают то, что немецкий философ называл становлением. Точнее, речь о переходе из становления в бытие. То есть здесь очередная попытка изобретения велосипеда. шо, MetchVolobueva, не дались вам 24 строки четырёхстопного дактиля с цезурой и двойной внутристрочной аллитерацией про возвращение из мира мира мёртвых?
да, стихи писать это вам не понты по комментам молотить, дорогой вы наш эмпирдухозагуститель
ладно, покойтесь с миром Судя по тексту, процесс развития, как и ремонт, невозможно закончить, а можно только прекратить! Жванецкий был прав и тут. Нестандартная трактовка понятия разрешимость. Вообще-то разрешимость - это про то является ли разрешимой та или иная проблема или задача. И это вообще-то про математику, логику и тому подобные вещи. Например, вы пишете уравнение, которое разрешимо при одних условиях и неразрешимо при других.
При чем здесь процессы формирования энергий или строительство дома и какой может быть потенциал у разрешимости? Это мне напоминает байку, как в советское время один веселый мастер на производстве, чтобы отвязаться от надоедливой инструкторши из райкома, сказал, что его люди не выполняют план, потому что у них старые амплитуды закончились, а новые им не подвозят. Инструкторша побежала к директору требовать новые амплитуды - в результате райком ее отозвал с предприятия. |
| Страницы: << 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 >> |
