Только в сновидениях мы обретаем свободу. Все остальное время мы на кого-то работаем.
(Терри Пратчетт)
Вся лента рецензий
Ответ: Если перефразировать товарища Лосева (не поэта, а философа - советского ученого и по совместительству православного монаха), у каждого свои мифы. Вы не обязаны просвещать в свои мифы других) Ответ: С Днем космонавтики! Ответ: Я не говорил, что не надо объяснять, но вам виднее) Ответ: Воистину воскресе, Луиза!! Христос Воскрес, Сандро! Текст еще не прочла.(
Наверное, стоит печатать меньшими отрывками. У нас уже клиповое восприятие) Нам все бы покороче) Но у Вас все превосходно, я в этом уверена) Христос Воскрес, Николай! Сейчас будет веселее! Христос Воскрес, Володя! С праздником!
Хорошие стихи! С праздниками, Виталий! Христос Воскрес и Гагарин в космос полетел.) С праздником, Алексей!
Христос Воскрес!
Стихи интересные, видео еще не посмотрела. Обязательно на ютубе напишу. Ответ: Кстати, поздравляю в этот чудный и светлый день с великим праздником.
Гагарин летал!
С Днём Космонавтики! Ответ: Смешно, спасибо.
Ну, есть такая пословица хорошая - "если надо объяснять, то не надо обьяснять")))
Значит, не надо тогда.))) Ответ: И кого же дискриминируют цифровые нацисты? Римские цифры или арабские?) Ответ: Насчёт нацизма действительно не понял. Ответ: в духе Ответ: Кажется, духе Бодлера получилось. Ответ: Или, может быть, вы на самом деле не поняли, о чём этот стих? Могу пояснить. Ответ: У меня же написано о ситуации в стране в стихе
"Страна заборов".
Добавить, кроме мата - нечего. Ответ: Соцсети здесь абсолютно не при чём.
А запредельный доморощенный цифровой нацизм - очень даже.
Именно нацизм.
И это если использовать самый корректный из терминов. Ответ: Спасибо за мнение. Но дело совсем в другом.
И если мат опустить, то лучше и не комментировать происходящее.
Просто ***** Зареченск доживал март в состоянии вязкого похмелья. Небо висело низко, задевая антенны. Облака напоминали обвисшие мускулы старика — бесполезная, дрожащая масса, которая уже не способна ни на удар, ни на объятие, а лишь бессильно трясётся при попытке поднять стакан. В них не было грозы, только вялая, застоявшаяся сырость. Павел стоял на крыльце, и это небо казалось ему непрошеным советом, который лезет в уши вместе с пылью.
Он не просто смотрел. Он яростно, до белых пятен на ногтях, тер щеткой свой старый пиджак.
— Да бесполезно это, Пашка, — Дядя Витя на ведре у забора сплюнул густую слюну. — Это Зареченск на тебя оседает. Перхоть бытия, понял?
Павел не отвечал. Вчера он поднимался на чердак. Там, среди сломанных венских стульев, подшивок «Сельской жизни» за восьмидесятый год и сваленной в кучу ветоши, задыхалось время. Когда он встряхнул пиджак, в луче света посыпалась мелкая белая пыль. Она не улетала, она просто перераспределялась в пространстве, оседая на плечи, на ресницы, в лёгкие. Словно вещи на чердаке — лежишь и ждешь, когда окончательно завалит этим хламом.
— Должно же быть что-то чистое, дядь Вить, — Павел остановился, глядя на сукно. — Хоть под воротником.
— Глянь наверх, — хохотнул Витя. — Видишь этот кисель? Это к долгой хмари. Чтобы ливнем стать, облаку яйца нужны. Пасть надо. А эти — они только течь могут. Небо твоё — оно как старик с тем самым стаканом: всё дрожит, а пролить боится. Чердак твой — он ведь тоже не падает, он только трухой осыпается тебе на голову.
Павел почувствовал, как капля упала на пиджак, оставляя темное пятно на свежеочищенном месте. Он бросил щетку на склизкие доски и вышел за калитку. Грязь чавкала, облепляя ботинки. На обрыве у Сверчки Колька ковырял землю ржавым штырем.
— О, чистюля пришел, — Колька выпрямился. — Чего, Паш, небо опять красное? Заря?
— Заря, — кивнул Павел. — Как вена вскрытая.
— Да это просто свет поганый. Ты глянь, там же пусто. Ни одной птицы. Ни журавля тебе, ни синицы. Одна сырость дряблая. Ты всё ливня ждешь?
— Жду.
— Не дождешься. Мы тут не падаем. Мы оседаем. По миллиметру в год. Чтобы никто не заметил. Как вещи на чердаке — лежим и ждем, пока крыша окончательно прогнётся под тяжестью этого мокрого неба.
Павел подошел к самому краю. Река внизу была похожа на сточную канаву. Ему вдруг захотелось прыгнуть — не ради смерти, а ради того самого падения, на которое не решались облака. Чтобы хоть раз в жизни не «осесть», а «вдарить». Чтобы мускулы не дрожали, как у того старика со стаканом.
Он занес ногу над пустотой, но замер. Дряблость была уже внутри — в мышцах, в связках, в самом желании прыгнуть. Он просто стоял, покачиваясь на ветру. Колька смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде была тупая, сонная уверенность.
— Ссышь? — Спросил Колька почти сочувственно. — Правильно. Падать — это работа. А мы устали. Оседай, Пашка.
Павел медленно отступил назад. На плечо упала белая крупинка — не снег, не дождь. Просто мусор из пустого неба.
— Пригубить бы... — прошептал он, слизывая влагу с губы. На языке остался вкус ржавчины и мела.
Он развернулся и пошел обратно. Возле дома он подобрал щетку. Пиджак на гвозде в сенях уже снова был покрыт тонким слоем серой пыли. Павел поднял руку, чтобы снова начать тереть, но рука бессильно опустилась.
В небе было абсолютно пусто. Ни журавля, ни синицы. Только багровая хмарь, медленно переходящая в ночь.
Павел сел на табурет в темноте коридора. Он сидел и слушал, как тишина и пыль медленно засыпают его дом. Снаружи капала дряблая влага, а внутри, на чердаке, вещи продолжали свое бесконечное, бесшумное гниение. Словно совет, который у дурака не просили, но теперь обязаны дослушать до конца. В этой темноте не было ничего, кроме шелеста оседающей пыли и дрожи невидимых, дряблых рук. |
| Страницы: << 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 >> |
