Жизнь слишком скоротечна, чтобы устраиваться в ней так основательно, так всерьез
(Михаил Зощенко )
Вся лента рецензий
Ответ: Я про рассказ "Машка и Мишка". Ответ: Привет) Да, можно сказать, экспериментальное. В несвойственном мне стиле :) "В Божественной Иерархии нет понятия «вера», но существует единоверие в Высшие законы мироздания..."
"Единоверие – это общая вера множества индивидуумов во что-то одно"
Следовательно, если нет веры, то нет и единоверия. Ответ: Конечно, эта машинка не так хороша, как у Сандро и я сама ничего не подправляла, но.. но тоже сойдёт.. )) Грозовое небо над аэродромом напоминало разлитый свинец — тяжелое, бугристое, дышащее ледяной сыростью. Шквальный ветер с корнем вырывал остатки здравого смысла, а тучи висели так низко, что, казалось, цепляли крыло старого «АН-2». На борту их было двое. Пашка и Дашка. Они сидели друг напротив друга в полумраке трясущегося фюзеляжа, зажатые между массивными ранцами парашютов и собственной обреченностью.
Сирена завыла, разрезая гул двигателя, и загорелся грязно-красный фонарь: «Выход». Выпускающий инструктор уже давно махнул на них рукой и остался на земле — этот подъем был билетом в один конец, и все всё понимали.
— Погнали! — крикнула Дашка, перекрикивая рев мотора. В ее глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный блеск, который Пашка наблюдал последние месяцы. Блеск человека, который пытается сжечь себя изнутри, лишь бы не чувствовать холод.
— Ты свихнулась, дура! — Пашка перехватил ее за руку, пальцы скользнули по холодной ткани комбинезона. — В такую грозу купола сложит к чертям! Мы не выживем, Даш! Это не прыжок, это самоубийство!
— Я не дура, я просто хочу почувствовать, что еще жива! — Она резко вырвала руку. В ее голосе не было страха, только глухая, звенящая пустота. — Этот гребаный мир со своими правилами и вечным серым дождем душит меня. У меня было столько планов, Паш... Столько планов! А теперь осталась только эта высь.
— Дуреха, ты там только сдохнуть успеешь, — тихо, почти беззвучно произнес он, понимая, что слова больше не имеют веса.
— И пускай! Это лучше, чем гнить здесь, с тобой, в этой медленной, удушающей скуке и бесконечной тоске!
Она безумно улыбнулась — улыбкой, от которой веяло могильным холодом, — развернулась и шагнула в разверзнутую бездну.
Пашка рванулся к обрезу двери. Сквозь пелену бешеного ливня он увидел ее. Дашка успела раскрыться, но стихия не прощает ошибок. Мощный нисходящий поток воздуха ударил в купол, сминая его, как тряпку. Дашка вскинула голову назад, вверх, прямо на Пашку. На долю секунды сквозь пелену дождя и молний он разглядел ее лицо. На нем больше не было безумного восторга — только животный, первобытный ужас и полное непонимание того, почему смерть оказалась такой быстрой и беспощадной. В следующую секунду очередной порыв ветра швырнул ее сложенный парашют вниз, в серую хмарь, навстречу невидимой земле.
— Дуреха... — прошептал Пашка, прижимаясь лбом к холодному металлу обшивки. — Какая же глупая баба... Господи.
Гроза снаружи взревела с новой силой, швыряя самолет из стороны в сторону. Вокруг была лишь пустота, темнота и шум воды. Пашка посидел на полу еще минуты две, глядя на пустые стропы страховки. Медленная, удушливая реальность затягивала петлю на его шее.
Он поднялся, подошел к краю, даже не проверяя вытяжное кольцо, и... шагнул следом в грозовую тьму. Привет.) Я бы сочла это стихотворение у тебя экспериментальным. Есть, мне кажется, небольшой перебор, вспомни "Пусть в небесах горят паникадила.." )) Ответ: Как-то всё наоборот. Но спасибо! :) Ответ: О, какое интересное сравнение! :)
Спасибо, Лимерика! Ответ: Спасибо, Виталий!
Ну, надо ж как-то расти :) Похоже на картины-образы Сальвадора Дали Джунгли, образов, однако.
Крутое произведение. Осень. Декабрь
Лето. Июнь. Ты написала это раньше.
Трава уже сгорела.
Женский суслик спрятан в соцветиях липы.
Он есть.
Этого оказалось достаточно
для охоты.
Мужская пантера на ветке уснувшего тополя
молчит весом тела.
Напряжением связок.
Ждёт.
Слова-шприцы, наполненные пустотой —
чьи руки держали иглу?
Это важно.
Антилопа стиха не убегает от пантеры.
Она убегает от газона,
от жёлто-бурого сена,
от июня, который не кончается.
Чёрные птицы клюют то, что блестит.
Им всё равно, чьё.
Дождь придёт.
Суслик уснёт.
Трава прорастёт сквозь то,
что казалось пустынной землёй.
Тополь проснётся
и скинет пантеру сам. Ответ: Сандро, без Вас жизнь на Решётке стала бы серой! Спасибо за позитив! Напомнило рассказ О.Генри, не помню как называется, там два молодых человека гуляли под дождём. А, вспомнил - "Пурпуровое платье". Ответ: Просто слегка дополнил стих Ответ: Спасибо! Получился такой мрачноватый сельский сюр. Ответ: Острова приняли приношение, но тишина длилась недолго. К полудню третьего дня океан выплюнул на базальтовые плиты Кхату то, что Мвоко назвал бы «неправильной падалью».
Это была шлюпка, но не деревянная, обшитая медью, как у разбившегося брига, а длинная, узкая, склепанная из листов тусклого, нержавеющего металла, который не брала местная соль. Внутри неё не оказалось ни трупов, ни выживших — только три тяжёлых ящика из просмолённого дуба, стянутых стальными обручами, и странный, согнутый пополам железный штырь, торчавший из кормы.
Мвоко стоял у кромки прибоя. Набегающая волна лизала его ступни, обдавая щиколотки холодной пеной, но вождь не шевелился. Мантия из чаичьих шкурок на его плечах глухо хрустела: ветер переменился, потянув с севера, откуда обычно приходили самые злые, затяжные шторма.
Вокруг шлюпки суетились воины. Самый молодой из них, по имени Тохо, чьё лицо ещё не было покрыто шрамами от зубов морского змея, попытался ударить обсидиановым копьём по металлическому борту. Раздался чистый, поющий звон. Обсидиан — хрупкое вулканическое стекло, веками служившее племени верой и правдой — разлетелся на десяток бесполезных чешуек. Тохо испуганно отпрянул, глядя на осиротевшее древко.
— Металл чужаков не кусается, — глухо произнёс Тохо, оправдывая свой страх перед старшими. — Он гладкий, как спина кашалота.
— Он мёртвый, — ответил Мвоко, не оборачиваясь. — Живое железо ржавеет, когда пьёт воду Кхату. Этот кусок скалы не хочет умирать. Это плохой знак.
Он подошёл ближе. Одичавшие расступились, освобождая проход вождю. Мвоко опустился на одно колено, провёл широкой, мозолистой ладонью по тусклому борту лодки. На пальцах не осталось ни ржавчины, ни маслянистого следа — только холод, от которого сводило суставы. Чужак, которого они сбросили в прибой три дня назад, врал про свои три брига. Цивилизация, пославшая эту посудину, явно использовала совсем другие инструменты.
Вождь указал кремнёвым ножом на ящики:
— Откройте.
Двое тяжёлых воинов с топорами из челюстей ископаемой рыбы принялись за дубовые крышки. Дерево, хоть и пропиталось смолой, уступило костяным клиньям. Из первого ящика на серый песок посыпались одинаковые, продолговатые бруски серого сукна, завернутые в вощёную бумагу. Мвоко поднял один, поднёс к носу. Пахло не порохом, не солью и не гнилью — тонкий, chemical запах лекарств и сухого тепла, совершенно чуждый этим широтам. Этот хлеб спорил с самим архипелагом, где всё гнило за двое суток.
Во втором ящике лежали бутыли из толстого зелёного стекла с притёртыми пробками. Внутри колыхалась прозрачная жидкость. Один из воинов выдернул пробку зубами, лизнул горлышко и тут же выплюнул, закашлявшись до хрипоты:
— Спирт! Горькая вода! Огонь для утробы!
— Оставь, — оборвал его Мвоко. — Это для зимы, когда кровь стынет в жилах. Что в третьем?
Третий ящик открывали дольше. Обручи были толще, а замки — мудрёнее. Когда крышка наконец отвалилась, воины отпрянули.
Там не было ни золота, ни оружия, ни припасов. На дне, в гнезде из сухой конской гривы, покоился массивный прибор из латуни и стекла. Внутри круглого корпуса, под толстым хрустальным диском, медленно вращался белый фарфоровый круг, разграфлённый на мелкие, едва заметные деления. По центру круга дрожала тонкая чёрная стрелка. Она не указывала на север, как компасы старых шкиперов, чьи кости давно побелели в пещерах Кхату. Стрелка двигалась рывками, словно прислушиваясь к ударам сердца самого Мвоко.
Вождь наклонился над ящиком. Белый диск внутри прибора качнулся, и на фарфоровой поверхности, прямо под стеклом, проступила чёткая, выведенная чёрной тушью надпись на материковом языке:
*«Property of the Cartographic Department. Object No. 4. Do not open outside the Sector»*.
Мвоко умел читать. Его учил старый каторжник, проживший в племени двенадцать зим до того, как его лёгкие сгнили от сырости. Вождь долго всматривался в чужие буквы, пока стрелка прибора вдруг не замерла, указав точно на его грудь. В ту же секунду из глубин латунного корпуса раздался едва слышный, сухой щелчок, похожий на хруст сломанной птичьей кости.
Белый фарфоровый круг внутри прибора треснул пополам. Из трещины показалась капля густой, абсолютно чёрной жидкости, которая не растеклась по латуни, а начала медленно, упрямо впитываться в сухую конскую гриву, оставляя за собой шлейф запаха горелого волоса.
— Мвоко, — тихо позвал Тохо, указывая рукой на горизонт. — Смотри.
Вождь поднял глаза. На самой границе видимости, там, где свинцовое небо сливалось с такой же свинцовой водой, застыли три силуэта. Это не были парусные бриги с их кружевом снастей и высокими мачтами. Над водой поднимались плоские, приземистые коробки без единого клочка холста, и над каждой из них в сырое небо Кхату поднимался тонкий, вертикальный столб абсолютно чёрного, неподвижного дыма. Они не шли под парусами. Они шли против ветра, ровно и неотваримо, срезая волны своими железными носами.
Океан больше не принадлежал Мвоко. Острова больше не могли гарантировать тишину.
Вождь повернулся к племени. Его лицо из угля и жира оставалось неподвижным, но пальцы крепче сжали кремнёвый отщеп.
— Соберите женщин и уведите детей в верхние пещеры, где базальт самый толстый, — приказал Мвоко. — Тохо, возьми парней и тащите шлюпку в мангровые заросли. Живое железо нам пригодится.
— А прибор? — спросил Тохо, косясь на сочащуюся чёрной гнилью латунную коробку.
— Бросьте в прибой, — Мвоко посмотрел на приближающиеся чёрные столбы дыма на горизонте. — Пусть море подавится этой костью. У нас мало времени до отлива. Чтобы убить железного человека, нужен очень тяжёлый камень. Принесите те, что лежат у подножия Вулкана.
Одичавшие воины бесшумно растворились в прибрежных скалах. Мвоко остался один. Он подошёл к краю утёса, глядя, как чёрная капля из разбитого прибора стекает по камням в воду, окрашивая морскую пену в цвет чернил. Наступала новая эпоха, и у неё не было имени. Была только сырость, железо и неизбежный бой за право оставаться дикими. Пустота - это слово, в липкой сети рутины, стёртый ластиком росчерк - штрих-пунктрной черты,
Позабыты обиды, стали пылью причины но зачем то в апреле вспоминаешься ты
Ожидание чуда? Чушь банальные фразы не достанут до плоти очерствелой души мы смеялись слагая веди буки и азы называя бессмертными наши вирши́
Недописаны строки, мы расстались в апреле без обид и без сор, спутав цели, мечты, слишком много наверно мы от жизни хотели двадцать третий апрель. Вспоминаешься ты... Ответ: За что аборигены Мвоко съели Кука? Молчит наука))) Ответ: Не сложился апрель...
Так бывает однажды,
Когда скрипнула дверь,
Отрезая пути.
Вот бы знать наперед,
Где ошибки неважны,
Чтоб средь личных невзгод
Мимо них не пройти.
Очерствела душа,
Замечает лишь будни,
А они не спеша
Вытесняют мечты.
На апрельском карнизе
Строчки слов в ожиданьи...
Не страшись расставанья,
А страшись пустоты. |
| Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 >> |
