Довольно из десяти сторон иметь одну глупую, чтобы быть признану дураком мимо девяти хороших
(Николай Гоголь)
Вся лента рецензий
Ответ: Кстати, поздравляю в этот чудный и светлый день с великим праздником.
Гагарин летал!
С Днём Космонавтики! Ответ: Смешно, спасибо.
Ну, есть такая пословица хорошая - "если надо объяснять, то не надо обьяснять")))
Значит, не надо тогда.))) Ответ: И кого же дискриминируют цифровые нацисты? Римские цифры или арабские?) Ответ: Насчёт нацизма действительно не понял. Ответ: в духе Ответ: Кажется, духе Бодлера получилось. Ответ: Или, может быть, вы на самом деле не поняли, о чём этот стих? Могу пояснить. Ответ: У меня же написано о ситуации в стране в стихе
"Страна заборов".
Добавить, кроме мата - нечего. Ответ: Соцсети здесь абсолютно не при чём.
А запредельный доморощенный цифровой нацизм - очень даже.
Именно нацизм.
И это если использовать самый корректный из терминов. Ответ: Спасибо за мнение. Но дело совсем в другом.
И если мат опустить, то лучше и не комментировать происходящее.
Просто ***** Зареченск доживал март в состоянии вязкого похмелья. Небо висело низко, задевая антенны. Облака напоминали обвисшие мускулы старика — бесполезная, дрожащая масса, которая уже не способна ни на удар, ни на объятие, а лишь бессильно трясётся при попытке поднять стакан. В них не было грозы, только вялая, застоявшаяся сырость. Павел стоял на крыльце, и это небо казалось ему непрошеным советом, который лезет в уши вместе с пылью.
Он не просто смотрел. Он яростно, до белых пятен на ногтях, тер щеткой свой старый пиджак.
— Да бесполезно это, Пашка, — Дядя Витя на ведре у забора сплюнул густую слюну. — Это Зареченск на тебя оседает. Перхоть бытия, понял?
Павел не отвечал. Вчера он поднимался на чердак. Там, среди сломанных венских стульев, подшивок «Сельской жизни» за восьмидесятый год и сваленной в кучу ветоши, задыхалось время. Когда он встряхнул пиджак, в луче света посыпалась мелкая белая пыль. Она не улетала, она просто перераспределялась в пространстве, оседая на плечи, на ресницы, в лёгкие. Словно вещи на чердаке — лежишь и ждешь, когда окончательно завалит этим хламом.
— Должно же быть что-то чистое, дядь Вить, — Павел остановился, глядя на сукно. — Хоть под воротником.
— Глянь наверх, — хохотнул Витя. — Видишь этот кисель? Это к долгой хмари. Чтобы ливнем стать, облаку яйца нужны. Пасть надо. А эти — они только течь могут. Небо твоё — оно как старик с тем самым стаканом: всё дрожит, а пролить боится. Чердак твой — он ведь тоже не падает, он только трухой осыпается тебе на голову.
Павел почувствовал, как капля упала на пиджак, оставляя темное пятно на свежеочищенном месте. Он бросил щетку на склизкие доски и вышел за калитку. Грязь чавкала, облепляя ботинки. На обрыве у Сверчки Колька ковырял землю ржавым штырем.
— О, чистюля пришел, — Колька выпрямился. — Чего, Паш, небо опять красное? Заря?
— Заря, — кивнул Павел. — Как вена вскрытая.
— Да это просто свет поганый. Ты глянь, там же пусто. Ни одной птицы. Ни журавля тебе, ни синицы. Одна сырость дряблая. Ты всё ливня ждешь?
— Жду.
— Не дождешься. Мы тут не падаем. Мы оседаем. По миллиметру в год. Чтобы никто не заметил. Как вещи на чердаке — лежим и ждем, пока крыша окончательно прогнётся под тяжестью этого мокрого неба.
Павел подошел к самому краю. Река внизу была похожа на сточную канаву. Ему вдруг захотелось прыгнуть — не ради смерти, а ради того самого падения, на которое не решались облака. Чтобы хоть раз в жизни не «осесть», а «вдарить». Чтобы мускулы не дрожали, как у того старика со стаканом.
Он занес ногу над пустотой, но замер. Дряблость была уже внутри — в мышцах, в связках, в самом желании прыгнуть. Он просто стоял, покачиваясь на ветру. Колька смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде была тупая, сонная уверенность.
— Ссышь? — Спросил Колька почти сочувственно. — Правильно. Падать — это работа. А мы устали. Оседай, Пашка.
Павел медленно отступил назад. На плечо упала белая крупинка — не снег, не дождь. Просто мусор из пустого неба.
— Пригубить бы... — прошептал он, слизывая влагу с губы. На языке остался вкус ржавчины и мела.
Он развернулся и пошел обратно. Возле дома он подобрал щетку. Пиджак на гвозде в сенях уже снова был покрыт тонким слоем серой пыли. Павел поднял руку, чтобы снова начать тереть, но рука бессильно опустилась.
В небе было абсолютно пусто. Ни журавля, ни синицы. Только багровая хмарь, медленно переходящая в ночь.
Павел сел на табурет в темноте коридора. Он сидел и слушал, как тишина и пыль медленно засыпают его дом. Снаружи капала дряблая влага, а внутри, на чердаке, вещи продолжали свое бесконечное, бесшумное гниение. Словно совет, который у дурака не просили, но теперь обязаны дослушать до конца. В этой темноте не было ничего, кроме шелеста оседающей пыли и дрожи невидимых, дряблых рук. Мое мнение: свободный интернет убили социальные сети. На заре рунета в сети чаще встречались интересные люди: романтики и энтузиасты. И сейчас они есть, но с появлением соцсетей на интернет массово подсели обыватели. Ничего не имею против обывателей, более того, не отделяю себя от них (на обывателях мир держится). Но вслед за обывателями в сеть массово повалили мошенники и подобная сволочь, а за ними и госструктуры, и началось закручивание гаек. Ну и не только в мошенниках и гайках дело, просто публика в интернете стала скучнее. Как раньше говорили, ИМХО) Стены на Пятой линии Васильевского острова стали кожей. Марк оброс этой квартирой, как панцирем. Под обоями хрипела дранка, впитывая его кислый пот и страх перед небом. Снаружи был март — месяц-предатель, время, когда Петербург обнажает скелет, а сырость проедает даже бронзу.
— Марк, продукты у двери. Молоко и сигареты. — Голос Лизы был сухим, в нём не было поэзии, только усталость. — Выйди. В Комарово снег похож на сахарную вату, брошенную в грязь. Это некрасиво, Марк. Это просто происходит.
Он сидел в прихожей, глядя на свет из замочной скважины.
— Недоступно, — выдохнул он. Голос походил на скрежет сухого пластика. — Уходи. Твой снег — это конденсат ада.
— Опять ты за своё, — Лиза ударила ладонью по двери, и звук отозвался в его позвоночнике. — У меня ноги промокли насквозь в этих твоих переулках. На Марсовом поле небо такое, будто его выстирали в ледяной воде с хлоркой. Глаза режет. Гранит на набережных — как сырое мясо, тёмный и влажный. Это город, Марк, а не твоя личная галлюцинация. Ему плевать на твою нору.
Марк ударился затылком о косяк.
— Я не подпишусь на этот контракт, Лиз. Я не выйду смотреть, как солнце насилует шпили Растрелли, заставляя их сиять этой дешевой фальшью.
— Да сиди ты сколько хочешь, — Лиза почти выплюнула слова. — Там, у сфинксов, Нева сорвалась. Льдины плывут в море — огромные, грязные, грызут друг друга. Река хочет очиститься от этого дерьма, Марк. А ты хочешь в нём остаться. Ветка вербы на пакете. Не сожри.
Шаги за дверью стихли быстро — она не ждала ответа.
Марк остался в тишине, но она была испорчена. Запах вербы — резкий, пушистый, живой — просочился сквозь щели. В животе ныло от голода, но еще сильнее ныло от осознания собственной ветоши. Он вспомнил, как месяц назад дошел до угла Грибоедова и ослеп от блеска Спаса на Крови. Мир тогда показался ему слишком плотным, слишком жадным.
Он пополз к окну. Фанера, прибитая к раме, казалась теперь крышкой его собственного ящика.
Марк вцепился ногтями в край листа. Гвозди визжали, сопротивляясь. Когда дерево поддалось, в комнату ворвался свет — хирургический, белый, не оставляющий места для тайн. Он обнажил всё: пыльные углы, пустые банки, его собственные бледные, как корни, руки.
Марк зажмурился. Из глаз потекли едкие слезы. Когда он снова открыл их, город был резок. Исаакий на фоне ледяной синевы казался вырезанным из стали. Солнце жгло позолоту, превращая шпили в раскаленные иглы.
А внизу шла река. Белые плиты льда неслись мимо стрелки Васильевского. Они терлись о гранит, и этот звук — скрежет и хруст — вибрировал в комнате.
Марк посмотрел на свои ладони. Фанера распорола кожу, кровь была густой и честной. Она капала на подоконник, и это было единственное яркое пятно в его мире.
Он рванулся к двери. Замок заел — сталь заржавела от соли и влаги, пропитавших дом. Марк ударил плечом. Раз, еще раз. Сустав хрустнул, но дверь вылетела, ударившись о стену парадной.
На коврике лежала верба. Он подхватил её и побежал вниз, спотыкаясь, вдыхая чужие запахи и вонь талого снега.
На улице воздух ударил его, как кастет. Марк дошел до парапета у сфинксов. Нева ревела. Льдины бились о мокрый камень, рассыпаясь на тысячи искр. Он смотрел, как одна из них — огромная, со следами чьих-то грязных сапог — медленно поворачивается и уходит в сторону залива.
— Недоступно, — прошептал он, глядя, как гранит темнеет от брызг.
Он не стал бросать ветку в воду. Он просто сжал её в кулаке, чувствуя, как мягкие почки щекочут окровавленную ладонь.
Nevermore. Никогда больше он не сможет убедить себя, что стены — это защита. Город стоял перед ним — влажный, резкий, пахнущий грязной весной и неотвратимостью. Марк стоял у края, и его «Оболочка» осыпалась в воду вместе с ледяной крошкой. Вы - князь хоррора, я смешной чудак,
По воробью стреляю из мортиры Ответ: До вас не дотянуться мне пером,
Я подражатель, жалкий червь хоррора
Оставил ямб с хореем под кустом
Открыл небрежно ящичек пандоры
И вслед за вами - чёрный след ищу
Под ритмы не стареющего рока
Маэстро! Восхищён! Рукоплещу!
Вы готику сменили на барокко!
До тремора, до колик, до седин
Читателя пугаете так просто,
Все подражатели, а вы такой - один!
Вы гений, от купе́ли, до погоста!
А я опять пишу- скриплю пером
За вами повторяя строки злые,
О лужах слизи, ужасе ночном
Не дотянул... Слова опять смешные
Петрушкой славным видится ведьмак
Стендапер - ведьма в облаке сатиры Ответ: Круто! Вы здорово ухватываете настроение и стиль. Здравствуй, мой маленький, с бледным лицом,
В мире безлунном и мрачном
Вместе с подругами песню споём,
Проклята будет удача.
Мы очаруем тебя красотой -
Кожи лохмотья зелёной,
Будешь любовником нашим, герой -
В каждую будешь влюблённый!
Ветер качает сугроб ледяной,
Рубище вместо кровати
Каждая будет сегодня женой,
Без подвенечного платья.
Прошлое наше - монашка с ножом,
Знатная дама с петлёю,
Нищая, с полным помоев ведром,
Блогерша, в струпьях и гное...
Оргия. В плесени пол, потолок,
Влажное тело гонится,
В старом камине горит уголёк.
Надо ж такому такому приснится! Ответ: Моя любимая тема. Часто пересматриваю видеосалонные шедевры 80-х, вспоминаю молодость. А ведь я после школы пытался поступить в институт кинематографии, мечтал стать сценаристом...((( Ответ: точно! А те, кто так думает, и становятся психоаналитиками! Ответ: от процесса мышления только проблемы и печали |
| Страницы: << 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 >> |
