В чем не знаешь толку, чего не понимаешь, то брани: это общее правило посредственности
(Виссарион Белинский)
Вся лента рецензий
Ответ: Этот финал мне больше нравится) Фантасмагорический, в духе Булгакова. Да и сама история напоминает какой-нибудь отрывок из Мастера и Маргариты.)И Невский заходил и шеф наш Марко - от тебя без ума, а мне ни словечка.) Совсем плохо, что ли? Гнилой фарватер: Последний отсчет
Михалыч чувствовал реку костями. Гниловодка сегодня была густой, как нерафинированное масло, и лодка шла сквозь неё с натужным хрустом, будто проламывалась через тонкий лед. Его стальные мышцы, когда-то не знавшие усталости, налились свинцовой тяжестью. Он греб механически, глядя на свои ладони — кожа на них задубела и почернела от мазута, став неотличимой от бортов их посудины.
— Слышь, Михалыч, — Семёныч подал голос из тени на носу лодки. Он был тощим, дерганым, его пальцы постоянно перебирали край старой штормовки. — Первое-то наше... глянь. Прибило.
Михалыч не оборачивался. Он знал, что там, у берега Мухосранска-на-Отшибе, в кучах ржавой стружки и бытового пластика, осталось их «Первое Слово». Оно лежало там, серое и бесформенное, как выкинутая на берег медуза. Слово, которое должно было что-то изменить, но лишь добавило мусора этой свалке.
— Лежит и пусть лежит, — буркнул Михалыч. — Мертвым — могила, нам — фарватер.
Мимо них, покачиваясь на нефтяных гребнях, проплывали «враги». Михалыч провожал их тяжелым взглядом. Это не были люди — скорее, застывшие гримасы старых обид. Они плыли молча, торжественно, и в этом их безмолвном движении было что-то оскорбительное для тех, кто остался жив.
— Мы что, так и будем на них смотреть? — Семёныч вдруг вскочил, лодка опасно качнулась. Его глаза лихорадочно блестели. — Сидеть у воды — это для слабаков. Если они плывут туда, где закат жрет химкомбинат, значит, нам надо их обогнать. Я не хочу быть последним в этой очереди на переработку.
Михалыч перестал грести. Лодку тут же начало разворачивать поперек течения. Запахло чем-то острым, химическим. Вода вокруг них начала вскипать мелкими, ядовитыми пузырями.
— Ладно, — Михалыч вытер пот со лба мазутной рукой, оставив черный след. — Сарынь на кичку, Семён. Доставай огонь.
Семёныч не заставил себя ждать. Он чиркнул спичкой с какой-то яростной нежностью. Огонь не просто загорелся — он вцепился в нефтяную пленку, как голодный пес в кость. В ту же секунду мир вокруг перестал быть горизонтальным.
Гниловодка сдетонировала не звуком, а жаром. Воздух над рекой мгновенно превратился в плотную, раскаленную линзу. Михалыч почувствовал резкий толчок снизу — это вскипевшая бездна вытолкнула их баркас вверх. Пространство схлопнулось: берега с ржавыми кранами и серыми цехами провалились в огненную воронку, а лодка, подхваченная восходящим потоком черного дыма, поплыла по небу.
Там, наверху, было пугающе тихо. Лишь снизу доносился гул догорающей цивилизации.
— Гляди, Михалыч... — Семёныч шептал, указывая на рею, сооруженную из обломка весла.
Там, раскачиваясь на ветру, висело Последнее Слово. Оно уже не было медузой. Под воздействием жара оно съежилось, отвердело и приобрело цвет пережаренной хлебной корки. Оно выглядело как нечто, способное выдержать прямое попадание снаряда.
— Было сладким, — Семёныч коснулся Слова кончиком пальца и тут же отдернул руку. — А теперь горькое. Железом отдает. И гарью.
Слово вдруг заговорило. Это не был голос — это был высокочастотный визг, сухой и монотонный. Точки, тире, короткие паузы. Михалыч не понимал морзянку, но он чувствовал, как этот звук сверлит ему череп, выскребая оттуда остатки старых мыслей.
— Что оно говорит? — спросил Михалыч, снова берясь за весла, хотя грести в пустоте было бессмысленно.
— Про души визжит, — Семёныч закрыл глаза, вслушиваясь в ритм. — Говорит, что всё, что мы натворили, теперь записано. Что долги аннулированы за отсутствием кредиторов. И что впереди — суша.
Михалыч посмотрел вперед. Там, где кончалось горящее небо, начиналось Нечто. Серая, пыльная равнина без единого ориентира. Место, где ветер не дует, а просто существует, проходя сквозь материю.
— Времени там нет, — Семёныч улыбнулся своей кривой, вымученной улыбкой. — И слов больше не будет. Только это одно, румяное. Мы его с собой заберем. Как сухарь на черный день.
Михалыч кивнул. Он чувствовал, как мышцы окончательно превращаются в сталь — холодную, неподвижную и вечную. А Последнее Слово продолжало визжать над их головами, победно и бессмысленно, пока баркас медленно опускался на сухую, мертвую землю. Ответ: Как говаривал один не менее известный товарищ — к людям надо мякше, а на вопросы смотреть ширше! Автору мои поздравления! 🎉 Хорошее, мне слышится что-то казачье, разинское. Ответ: Как говаривала одна гайдаевская комсомолка-спортсменка, ошибки надо смывать кровью! :) Автору наитеплейшие поздравления с его вчерашним днем рождения и наилучшие пожелания в жизни, творчестве и любви. Ответ: Ахахахах))) ну к публикации сей экспромтус))) Браво))) Ответ: Браво))) Ответ: "Смерти нет" тоже оттуда же. Если не ошибаюсь. Мистеру Сандро - респект и уважуха. Впечатляит. Ответ: Пётр Николаевич замер, поймав в отражении окна свой профиль. Фонарь за стеклом наложил на его залысину ореол, а швабра в углу подозрительно напомнила лиру. В голове что-то коротнуло. Видимо, тридцать пачек «письменного пафоса» от пациенток сдетонировали внутри его черепной коробки.
— Иван, отойди, — глухо произнес заведующий. — Я вижу Стикс. И он воняет хлоркой.
Он сорвал с плеч халат, задрапировал его как тогу и прыгнул на каталку. Людочка охнула, выронив утку. Пётр Николаевич выпрямился, принял позу античного атлета и выдал такой баритон, что в ординаторской треснул стакан с недопитым чаем.
— О, Эвридика в тапочках дырявых! — запел он, жестикулируя зажимом для занавесок. — Зачем ты ищешь Жана в этих стенах? Здесь правит бал не Маре, а анализ кала! Здесь тени бродят в поисках рентгена, и вместо Элизиума — клизма в три колена!
Пациентка из шестой высунулась в коридор. Кефир задрожал в её руках. Доктор, катясь на каталке мимо постов, продолжал греметь:
— Я твой Орфей! Я врач, а не предатель! Я выведу тебя из царства каш! Но не смотри назад, там главврач-каратель, он вычтет за халат из денег наших!
Он лихо спрыгнул перед Анной Сергеевной, упал на одно колено и завыл финальное «до»:
— Смерть — это миф! Кино — это обман! Пошли жрать овсянку, пока её не съел этот рыжий кошачий шайтан!
В отделении воцарилась гробовая тишина. Больные боялись дышать. Иван Андреевич судорожно заполнял направление в психиатрию на имя шефа.
Пётр Николаевич медленно поднялся, отряхнул колени и вернул физиономии вид старой подошвы.
— Чего уставились? — буркнул он, поправляя очки. — Групповая арт-терапия. Шоковый метод. Анна Сергеевна, если завтра на обходе заикнётесь про точки в письмах — спою второй акт. Соло на фонендоскопе.
Пациентка молча втянула голову в плечи и скрылась в палате. Слышно было, как она дважды повернула ключ в замке.
— Людочка, каталку на место, — скомандовал доктор, уходя в кабинет. — Иван, пиши: «Клинических признаков тяги к искусству у больных не выявлено. Состояние стабильно перепуганное».
— А вы, Пётр Николаевич? — робко спросил ординатор.
— А я увольняюсь. Пойду в Ла Скала. Там хотя бы кефир не просят. Сандро, как всегда, восхитил с этим кефиром. Кот получил котлету, а я - приступ припадочного смеха. Хороший стих! Ответ: Я даю ссылки на другие сайты)
В виде песни, конечно, звучит интереснее) Баскетбол - это, конечно, хорошо,
но стихи тоже поднимают настроение!) Ответ: все-таки интересное. И кот замечательный. Кот Бегемот из Мастера и Маргариты) Спасибо! Ответ: Сандро, мне кажется, если писать продолжение, то хочется каких-либо отношений пациентки и психиатра. А так, как-то нет смысла в продолжении. В первом варианте отличная жирная точка с кефиром.) А потом уже разъяснения что и почему. Хочется чего-нибудь нестандартного. Может, чтобы он написал стихи, например: "Орфей полюбил Эвридику. Какая старая история." Это из рок-оперы "Орфей и Эвридика". А может, и запел )
А продолжение Зачем переводить бумагу,
Терзая рифм и нервов гладь ?
Гораздо проще бедолагу
Разгладить, сдать в утиль ,
(На благо)
И просто на стене писать!
Бумага терпит, а стена...
Икнет, шатнется, встанет ровно,
(Да и писать на ней удобно!)
Все стерпит(не впервой подобно),
Не покраснеет и она)))) Ответ: Пётр Николаевич сидел в своём кабинете, где пахло старой бумагой, дешёвым табаком и безнадёгой. На столе, придавленная тяжёлым мраморным пресс-папье, лежала та самая салфетка из четвёртой палаты. «Я вас люблю. Всё равно... P.S. Купите кефир». Он смотрел на неровный почерк и думал о том, что кефир — это, пожалуй, самое честное признание в любви, которое он получал за последние десять лет. Это была не лирика, не французский нуар и даже не Блок. Это был инстинкт самосохранения, робко пробивающийся сквозь нагромождение метафор.
— Кефир ей, значит, — проворчал он, потирая переносицу. — И обязательно 2,5%, иначе эстетика рассыплется.
В дверь коротко, по-военному, стукнули. Вошёл Иван Андреевич — ординатор, чьё лицо ещё не успело превратиться в подошву, но уже активно двигалось в этом направлении. В руках он держал стопку историй болезни, похожую на надгробную плиту.
— Пётр Николаевич, в четвёртой, той, что с «кефиром», динамика странная, — Иван положил бумаги на стол. — Она перестала цитировать Кокто. Теперь она цитирует этикетки от лекарств. Говорит, что в «составе вспомогательных веществ» скрыт тайный код её судьбы.
— Прогресс, — буркнул заведующий. — От высокого искусства переходим к химии. Это шаг в сторону материализма. Что там Людочка? Птиц разогнала?
— Синиц нет, — Иван замялся. — Но теперь под окнами сидит кот. Чёрный, огромный. Пациентка утверждает, что это воплощение самого Жана Кокто, и он пришёл забрать её рукопись.
Пётр Николаевич тяжело поднялся. Спина отозвалась сухим хрустом.
— Кокто, значит. Если этот кот начнёт читать ей сценарий «Красавицы и чудовища», я уволюсь и уйду в ветеринары. Пойдёмте, Иван Андреевич. Будем проводить сеанс экзорцизма посредством здравого смысла.
В коридоре отделения горел тусклый свет. Больница жила своей ночной жизнью: где-то надсадно кашляли, где-то звякало судно, а из палаты номер шесть доносился тихий, почти призрачный шёпот. Они вошли без стука.
Пациентка, которую по документам звали Анна Сергеевна, но которая упорно отзывалась только на «Эвридику», стояла у окна. Она была обмотана простынёй, как тогой, а в руках сжимала пластиковый стаканчик с водой, словно это был кубок с цикутой.
— Доктор, вы принесли? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос вибрировал от драматического напряжения.
— Кефир в холодильнике на посту, Анна Сергеевна, — отрезал Пётр Николаевич. — И прекратите строить из себя тень отца Гамлета. У вас завтра обход главврача, а вы в простыне.
— Вы грубы, — она медленно повернулась, и её лицо в лунном свете казалось гипсовой маской. — Вы разбиваете кристалл моей души своим тяжёлым сапогом реальности. А кот… Кот сказал, что время истекает. В полночь река за окном станет чёрной, как чернила, которыми я не написала своё главное письмо.
— Река, как я уже говорил, это прорыв канализации в Зареченске, — напомнил доктор, подходя ближе и бесцеремонно заглядывая ей в зрачки. — А кот — это обычный Васька из пищеблока, он просто ждёт, когда вы вынесете ему котлету. Иван Андреевич, зафиксируйте в журнале: бред тематически стабилен, склонность к театральным эффектам сохраняется.
— Но я написала! — она вдруг выхватила из-под подушки смятый лист бумаги. — Это финал! Больше никаких точек! Только воля!
Пётр Николаевич взял лист. Он ожидал увидеть очередную порцию «уходящих теней», но текст был другим. Короткие, рубленые фразы, лишенные привычной патоки.
«Смерти нет. Есть только дежурный врач и овсянка. Я выбираю овсянку, потому что она тёплая. Я выбираю жизнь, потому что в ней есть кефир. Прощайте, Жан. Вы были прекрасны в чёрно-белом цвете, но я предпочитаю цветную гальку на берегу вымышленного моря».
Доктор замолчал. Он перечитал текст дважды. В этом не было поэзии, но была какая-то странная, злая сила. Сила человека, который решил не умирать назло всему мировому кинематографу.
— И где же восклицательный знак? — тихо спросил Пётр Николаевич.
— В конце слова «галька», — она слабо улыбнулась. — Я поставила его так твёрдо, что прорвала бумагу.
— Хорошо, — он аккуратно сложил листок. — Иван Андреевич, отмените ей рентген на завтра. Перепишите на послезавтра. Завтра мы пойдём гулять в больничный сад. Там нет синиц-блоковедов, зато есть вполне реальные лопухи и забор, который нужно покрасить. Это очень приземляет.
— А как же кот? — спросила Анна Сергеевна, присаживаясь на кровать. Весь пафос окончательно выветрился из неё, оставив лишь маленькую, усталую женщину.
— Кот получит свою котлету, — пообещал Пётр Николаевич. — А вы — свой кефир. Людочка!
Медсестра появилась в дверях мгновенно, словно всё это время подслушивала.
— Да, Пётр Николаевич?
— Выдай Эвридике... то есть Анне Сергеевне её провизию. И марш спать. Всем спать. В этом отделении завтра никто не умирает. У нас по плану покраска забора и возвращение в реальность.
Он вышел в коридор, чувствуя, как тяжесть в груди немного отпускает. Он знал, что через неделю она выпишется, вернётся в свою квартиру, будет смотреть современные сериалы и, возможно, никогда больше не вспомнит про Жана Маре. А он останется здесь, в Аптечном районе Зареченска, ловить очередных «зимородков».
В кабинете он снова сел за стол. Достал салфетку. Рядом положил её новое «письмо».
— Ну что, Пётр Николаевич, — прошептал он сам себе. — Опять спас человека от красоты. Циник ты, старая ты подошва.
Он открыл ящик стола, где лежали тридцать предыдущих писем. Сверху он положил салфетку про кефир. Это был единственный документ в этой коллекции, который не пах духами и увяданием. Он пах надеждой.
За окном чёрный кот Васька, не дождавшись котлеты, разочарованно мяукнул и спрыгнул с подоконника. Луна скрылась за тучей, и мир на мгновение стал обычным, скучным и невероятно ценным в своей простоте.
Пётр Николаевич достал из шкафа заначенную банку растворимого кофе.
— Иван Андреевич! — крикнул он в коридор. — Идите сюда. Будем пить кофе. И не дай бог вы начнёте цитировать мне Ахматову. Уволю.
— Я вообще-то больше по Маяковскому, — отозвался голос ординатора из темноты.
— Ещё хуже, — вздохнул заведующий. — Лесенкой он мне тут будет ходить... Садитесь уже. Рассказывайте, что там в пятой палате.
— В пятой всё спокойно. Пациент требует шахматы и утверждает, что он — гроссмейстер международного класса.
— Слава Богу, — Пётр Николаевич улыбнулся впервые за смену. — Просто шахматы. Никаких лилий. Никаких французских теней. Только кони и пешки. С этим мы справимся.
Ночь над Зареченском была тихой. Канализация в Аптечном районе продолжала парить, создавая иллюзию тумана, в котором при желании можно было увидеть всё, что угодно — от Орфея до светлого будущего. Но в четвёртой палате Анна Сергеевна уже спала, и ей не снилось кино. Ей снился кефир, холодный, густой и совершенно настоящий.
Кино действительно закончилось. Но жизнь, вопреки всем законам жанра, только начиналась. Без точек. С одним, но очень твёрдым восклицательным знаком. Ответ: Да, романтикой и живы. Ответ: Потом, история выдуманная, фантазия... Если бы была конкретная ситуация и герой, юмор был бы неуместен.) Ответ: Ну да, возможно... Я же еще не умирала. Перед смертью не до юмора( |
| Страницы: << 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 >> |
